Юлия Снигирь: «Жизнь так устроена: в самые ужасные моменты лучше шутить»

Важно! По просьбе Собака.ru фотограф-феномен Абдулл Артуев (автор наших любимых обложек японского и португальского Vogue!) снял великий фэшн-нуар в лиминальных залах советского НИИ с Юлией Снигирь в главной роли. Актриса, приняв из рук редакции квантовый крем, сияла в роли физика больших и малых кутюрных тел: меняла законы термодинамики в анималистичной шубе Ruban, приручала юнгианскую тень в готическом корсаже дизайн-визионера Дмитрия Шипулина, индуцировала витальный магнетизм в корсетном платье Migmoon × Abramovich (по-маржеловски собрано из тысячи разноцветных локонов!)

Юлию Снигирь в Петербурге застал экс-главред журнала «Сеанс» Василий Степанов — между ее походом с сыном Федей на спектакль в театр «КУКФО» и концертом группы мужа, актера Евгения Цыганова, «Ме4та» в «Севкабель Порту». Вот как это было.

Мы встречаемся с Юлией Снигирь в начале теплого апреля в Петербурге. Здесь она ходит на кукольные спектакли с сыном. Бежит, чтобы успеть к чуду. Иногда опаздывает. Но редко остается ни с чем. Сейчас такой момент — время поиска спонтанности. Она твердит, что считает себя закрытым человеком. Хотя как не быть закрытым в наш век открытости. Сегодня каждый как на витрине, и не нужно даже быть актером, чтобы почувствовать себя на сцене, оказаться на экране. Я особой закрытости не вижу. Вижу только жажду поиска. Внимание к новым территориям, стремление к новым жанрам, к новым ролям, незнакомым ракурсам — к чему-то настоящему и живому, что рождается в трещинах знакомой, давно заученной и, что скрывать, удобной реальности. Когда все идет по плану, жизнь превращается в перечисление. Так что мы почти не перечисляли карьерные достижения вроде «Крепкого орешка» и «Нового Папы», а говорили о том, что важно здесь и сейчас. И о будущем, новых территориях, на которых предстоит себя найти.

За первый час разговора Юлия успеет произнести фразу, в которой, кажется, есть ключ ко всему: «В этих изъянах есть что-то живое». Это и про кино, которое она любит. И про людей, которые рядом. И, кажется, про себя. В ее фильмографии — несколько десятков ролей. Главные героини и эпизодницы, протагонистки и антагонистки, хладнокровные мучительницы и безропотные жертвы. И красавицы-инженю, и добропорядочные жены, и умницы, и фурии, и femmes fatales. В этом разнообразии впору потеряться. Но она не теряется. Потому что никогда не в статике, всегда — в движении. Что кажется удивительным для актрисы такой фарфоровой хрупкости. Но чувство юмора помогает сберегать себя и в такой амплитуде движения — от Василия Сигарева до Константина Богомолова. В стартующем в мае третьем сезоне «Фишера» ее превратили в суровую следовательницу, одиночку, живущую под тяжелый металл с попугаем. Почему-то неговорящим. Продюсеры и режиссеры, кажется, тоже чувствуют это ее стремление расширить диапазон, обнаружить в себе неведомое. На нашей встрече мы поговорили именно об этом поиске. О том, что можно обнаружить в себе, играя капитана полиции из алтайского городка. О том, как отказаться от всех предложений на четыре месяца ради спектакля в подвале на пятьдесят зрителей. О жизненном хаосе и органике неправильности, о «Мастере и Маргарите» и мечте сыграть у Тарантино, о детях, которые тихо плачут на «Вафельном сердце» в «КУКФО», о любимых операторах и страхе упустить что-то важное, если все пойдет по плану.

О чем молчит попугай в «После Фишера. Инквизитор» и как в кино работает органика Саши Петрова

Давайте начнем с «Фишера». Как вы там оказались? Очень бруталь­ная антология, уже третий сезон под названием «После Фишера. Инкви­зитор» выходит в мае на Wink.ru. Я ни кадра не видел, но зато мне прислали текстовый портрет вашей ге­роини. «Красивая женщина Белова, всю жизнь проработала в органах, живет в полупустой квартире с не­говорящим попугаем». За попугая немного обидно, почему он с вами не разговаривает?

Я правда долго размышляла, зачем мне это нужно. Конечно, это вопрос, которым каждый раз задаешься. Особенно сегод­ня, когда в мире столько всего происходит, приходится рефлексировать, на что ты тра­тишь свое время. А может, просто возраст пришел для таких вопросов? И вот я ду­мала про «Фишера». Это наивно звучит, но я прониклась этой героиней, женщиной, которую подписалась играть. Это не сразу произошло. Не так, что я прочитала сцена­рий и сразу: о, это мое. Но было что‑то человеческое в ней, какая‑то растерянность. Сегодня это очень актуально звучит. И та­кая смешная краска — неговорящий попу­гай. Там его немного. Я бы усиливала его, этого попугая. Это действительно важная фигура.

Почему вы сначала считали, что роль не ваша?

Потому что написано было: Ольга Бело­ва — брутальная женщина из города Умая, капитан полиции, на спорте, слушает тя­желый металл. Я пришла на пробы и гово­рю режиссеру, продюсерам: «Не понимаю, почему я здесь, наверное, вы что‑то пере­путали». Но мне было любопытно. Я вооб­ще люблю ходить на пробы, знакомиться, узнавать про проект: а вдруг я что‑то не по­няла, не прочитала. Когда меня утверди­ли на роль, я искренне не поверила. У меня не сходилось. И режиссер Оля Френкель объяснила: в ее понимании эта героиня, она вот такая, как я, Юля. Но почему‑то живет в городе Умае, и она следователь. Это не ее место. Она вынуждена существо­вать в этой маске: приспосабливаться, до­казывать, что крутая. А на самом деле — очень ранимая.

Там еще есть другая героиня, подро­сток, которую играет Полина Гухман. Эта девочка вышла из тайги — насколь­ко я поняла, она написана по реальной истории «алтайского Маугли», ребенка, которого семья увезла жить в лес. И эта девочка — стихия природная, интуитив­ная. Она — то, от чего моя героиня попы­талась давным-давно закрыться. Профдеформация. Белова не понимает, что и сама она тоже стихия. Она не очень ра­циональный человек, многие ее поступки выдают ее иррациональность. Они с этой девочкой очень похожи. Хотя сама она этого не видит. Я к тому, что это интерес­но задумано. И реализовано…

Вы уже что‑то видели?

Нет, я еще не видела результат. Это всег­да болезненный момент. Есть твое соб­ственное представление, а есть реальность и запросы аудитории. Но у нас был классный оператор-постановщик Леван Ка­панадзе. Настоящий псих, очень эмоцио­нальный человек, который всё время сам бегал с камерой (за визуал при создании кино обычно отвечает целая группа во гла­ве с оператором-постановщиком, в которой могут быть второй оператор, фокус-пуллер, камерамен, непосредственно управляю­щий камерой, и так далее. — Прим. ред.). В этом был жизненный хаос, какая‑то хоро­шая неправильность. Надеюсь, эта непра­вильность сохранится в конечном результа­те. Мне нравится, что в этой истории много чего неправильного с точки зрения взве­шенного коммерческого мира. В изъянах есть что‑то живое.

В чем еще для вас органика нового «Фишера»?

У меня был классный партнер, актер Саша Петров. Он играет амбициозного, модного, немного столичного даже человека. Хотя он не из Москвы, а из Барнаула в Умай при­езжает. Вот у Саши совершенно животная органика, такая сумасшедшая. Конкретно в нашей истории я видела, как он не играет, а прямо живет в сцене.

Почему в самые ужасные моменты лучше шутить и при чем тут Золотовицкий и Макдона

Раз уж мы про диапазон заговорили, хочется спросить: вы боитесь застрять в узком жанровом спектре? Помню, вы в «Стране ОЗ» Василия Сигаре­ва играли. Не хватает такого? Комиче­ского и немного безумного.

Мой любимый режиссер — Тарантино. Мар­тина Макдону еще обожаю. Черные комедии, трагикомедии. Да, мне не хватает таких исто­рий. Но их, кажется, в принципе мало. Или они есть, но меня в них не видят. А мне важно смещение. Даже в бытовых историях я пыта­юсь играть такого персонажа, который все‑таки не совсем я. В «Фишера» мы с Сашей Петро­вым, как мне кажется, тоже что‑то привнес­ли. Попытались какой‑то юмор вскрыть. Мне это было очень дорого. Это не про «посмотри­те, мы такие молодцы, остроумные ребята». Но когда все очень серьезно, то сразу кажется глупым. Жизнь так устроена, что в самые ужас­ные моменты лучше шутить. Вот в конце мар­та была премия «Ника», ее посмертно вручили Игорю Золотовицкому (ректора Школы-сту­дии МХАТ не стало в январе 2026‑го. — Прим. ред.). Полина Гагарина, его ученица, поет пес­ню, все рыдают. И вот на сцену выходят жена Игоря Яковлевича, актриса и педагог Вера Ха­рыбина, и сыновья Алексей и Александр и го­ворят: «У папы не было “Ники”, но лучше поздно, чем никогда». Вот это жанр.

Да, такого жанра у нас не хватает в кино. Есть какой‑то секрет в том, как вы выбираете новые проекты?

Мне важен фильм в целом. Важно, что это за история, важен режиссер. Из недавних понравились два фильма: «Здесь был Юра» и «Картины дружеских связей». Оба ре­жиссера, и Сергей Малкин, и Соня Райзман, дебютанты.

Мне тоже эти фильмы понравились. В «Картинах» только очень начало су­ровое, с котом…

Я была на премьере. Рядом со мной сиде­ла Аглая Тарасова, а она кошатница и была просто белая от сопереживания, страшно смотреть. Но потом вдруг эта история на­чала раскручиваться. Я в восторге полном от картины. А в «Здесь был Юра» я сначала смеялась, смеялась, а потом вдруг зарыдала. Не смогла даже понять, в какой момент это произошло. Как меня прорвало? И там же нет спекуляции никакой. Такая драматургия.

Как отказываться от всех предложений ради спектакля в подвале на пятьдесят зрителей у (не того!) Паши Артемьева

Вы боитесь что‑то упустить? Есть та­кой страх?

Постоянно. И эта неуверенность заставляет хвататься за что‑то. У меня был забавный опыт. Я снималась в каком‑то сериале сто лет назад. И получался не очень сериал. Я поднывала по этому поводу. Я тогда была начинающая, со мной вместе рабо­тала более опытная актриса, и в какой‑то момент она сказала: «Ты знаешь, Юля, я считаю, не нужно пенять ни на проекты, ни на деньги, ни на режиссера, ни на сце­нарий. Нужно думать о своей работе, о себе и том, что ты делаешь». Тогда это обидно звучало. Она мне буквально сказа­ла: «Я считаю, что нужно делать свою ра­боту хорошо». Но прошло время, и я ду­маю: ведь она права была. Да, это был ужасный сериал, но ты постарайся сде­лать свою работу хорошо. Другое дело, что мне может стать скучно, и я борюсь с этим ощущением, пытаюсь что‑то придумывать, развлечь себя. Но это честный подход.

А с кем вам было по-настоящему в кайф работать и не приходилось раз­влекать себя?

На «Преступлении и наказании», например. Потому что вообще с Владимиром Мирзое­вым очень классно работать, у него школа, у него подход свой, он театральный режис­сер и знает, что сказать актеру. Как сложней­шие задачи поставить. Когда режиссер ста­вит сложные задачи, это, конечно, стресс жуткий. Зачем? Можно же просто ходить на работу, где тебя не трогают, не хотят от тебя ничего. А у него всегда вызов, бро­сает то в жар, то в холод. Но это самый цен­ный опыт, в нем профессиональный рост. С Мирзоевым я многому научилась.

Можете о чем‑то конкретном рассказать?

Мне показалось, он очень любит снимать однокадрово. Это сложнейшая задача для всей группы — для режиссера, для акте­ров, для оператора, конечно. Никто с этим не любит связываться. Зачем, если есть монтаж? Но я очень оценила такой под­ход. Мне кажется, что эти однокадровые сцены — уровень.

Немонтажная съемка — это в чем‑то театральное существование… Глубо­кое погружение. Как у вас складыва­ются отношения со сценой?

Я сейчас репетирую спектакль в маленьком подвале. Это важный момент. Характеризует мое состояние на сегодняшний день. Я отка­залась на четыре месяца от всех предложе­ний. Просто репетирую спектакль в подвале на пятьдесят зрителей. Для меня это выход. Выход из зоны комфорта, как сейчас модно говорить. Это, во‑первых, про ужас возрас­та, а во‑вторых, про привычку к индустрии, к производству… Ты вдруг попадаешь в сту­денческое существование, ты снова начи­нающая актриса или студентка. Это очень сложно. Неуверенность в происходящем — что это такое? Зачем? Это для меня стало каким‑то аттракционом.

Что вы репетируете?

Пьесу Константина Стешика, белорусско­го драматурга. Режиссер — Паша Артемьев. Только не экс-солист группы «Корни», а пол­ный его тезка. Я даже предлагаю ему вклю­чить это в спектакль, пошутить. Потому что того Артемьева все знают, а этого — мало кто. А он выпускник Хейфеца. Его однокурс­ники говорят, что Паша очень талантливый режиссер, который намеренно существует в андеграунде. Несколько лет назад он сделал «Квартеатр», театр в квартире.

А в кино, по-вашему, еще есть про­странство для экспериментов?

Да. Скоро я лечу в Якутию сниматься у до­кументалистки Марии Мельник, которая будет делать свое первое игровое кино. По реальным событиям. Фильм называет­ся «Зимник».

Опять дебютантка.

Мне нравится эта экспериментальность. Доля безумия, авантюризма в жизни. Если ее не будет, то так и будешь ехать по сво­им сценариям в прямом и переносном смысле. Мне и страшно, и очень хочется, и колется. Такой сейчас период, пытаюсь в эту сторону двигаться. Но там еще Мак­сим Арбугаев — художественный руково­дитель, а мне понравился фильм «Кончит­ся лето» (неоистерн с Юрой Борисовым и Макаром Хлебниковым в касте побе­дил на фестивале «Маяк-2024», также сре­ди наград Максима — приз «Сандэнса» за операторскую работу в картине «Гене­зис 2.0», а их совместная с сестрой Евге­нией документальная короткометражка «Выход» номинировалась на «Оскар». — Прим. ред.). Живая камера, все время дви­жение какое‑то.

То есть «неправильность» важна не только в кино, но и в жизни…

Наверно. Бывают разные люди. Одни как‑то всегда умеют здорово устроиться. Они знают, какой отель хороший, какой ресторан вкусный, они успевают везде во­время. И умеют комфортно расположить­ся. Я это умение, с одной стороны, ува­жаю. И как будто бы к этому стремлюсь, и у меня многое получается. А с дру­гой — вокруг меня много близких людей, которые катастрофически этого не уме­ют. И я с ужасом понимаю, что они в этом своем неумении такие яркие. Классные. В них спонтанность, и за этой спонтан­ностью — жизнь. Это есть в муже Жене Цыганове, к сожалению. Я очень сер­жусь на это его качество, мне с этим бы­вает некомфортно. Оно есть у брата тоже. И у сына, кажется. Смотрю на них и ду­маю — ну как же так! Но понимаю: в этом что‑то рождается. И я сегодня так живу, пытаюсь в этом направлении двигаться, позволять себе какие‑то вещи.

Сегодня мы так с ребенком попали на спектакль. Вообще не должно было ничего сложиться. В последний момент говорю: «Бежим!» Чуть опоз­дали, но посмотрели. И я так рада, что мы видели этот спектакль. Прямо очень. Казалось бы, мелочь, но в этом была спонтанность.

Куда вы бежали?

В театр «КУКФО», здесь, в Петербурге. Постановка «Вафельное сердце» (спек­такль Анны Викторовой по дебютной кни­ге норвежской писательницы Марии Парр пять лет назад получил премию «Золотой софит» и попал в лонг-лист «Золотой маски». — Прим. ред.). Это потрясающе. Мы с ребенком хохотали весь спектакль, плакали. Я прямо испытала какое‑то очи­щение. То, о чем весь театр, то, как он изначально задумывался, для чего все это родилось. Я слышала всхлипывания по всему залу. Дети сидят и тихонечко плачут. Это было потрясающе: как тихо они смотрели, как затаили дыхание. Никто не мешал, только чуть-чуть иногда под­сказывал, как дети любят это делать. Это был для меня сегодня очень вдохновляю­щий опыт. Я еще подумала: в этом театре столько же мест, сколько в том, где я сей­час репетирую. Это знак.

Чем Богомолов похож на Тарантино и как двигаться туда, где страшно

Когда вы решались на Маргариту в фильме Михаила Локшина, это тоже про спонтанность? Или были знаки?

Было страшно, даже с суеверной точ­ки зрения. Я не то чтобы человек с хо­лодным умом. Мне с самого начала было нервно. Потом я не могла поверить, что это вообще возможно. А хотелось попро­бовать. Меня утвердили, и я понимала: не одна я хотела эту роль играть. Тут всегда включается актриса-женщина: вау, это ведь именно меня утвердили! В процессе мне многое было непонятно. Я переживала. Вот я, Маргарита, рядом со мной Мастер, идем мы такие по Москве… «Что это за люди? Почему мы так одеты? Почему мы так раз­говариваем?» Все казалось игрушечным. У меня в голове было так: это же Булгаков, значит, черно-белое кино, а-ля «Картины дружеских связей». А тут все яркое, кра­сочное, как в Голливуде, и меня это пугало. Зачем мы в это играем?

Поразительно, что «Мастера и Мар­гариту» полюбили очень разные зрители.

Это большая неожиданность, да. Я смо­трела фильм в Ереване с братом, и он меня предупредил: «Юля, только, пожалуйста, настройся, что в Армении очень расслабленно смотрят кино, будут смеяться, разго­варивать по телефону». И когда начинался фильм, так и было. Но в какой‑то момент все замолчали и смотрели до конца в пол­ной тишине. На меня это произвело боль­шое впечатление. И это заслуга режиссе­ра. Казалось, что собрать этот винегрет просто невозможно. Говорили, что эту книгу невозможно экранизировать. И это  правда. Но он придумал концепт, который сработал.

Если бы была возможность сняться в фильме любого режиссера, без огра­ничений, вы бы кого выбрали?

Тарантино. Когда он прилетал в Мо­скву с «Однажды в Голливуде», я опозда­ла на премьеру: друзья позвали на ужин перед показом, и мы не успели добежать к началу. Мой муж иронизировал, когда я всех проклинала — и друзей, и его. Го­ворил: жаль, конечно, вот если бы ты при­шла на премьеру, Квентин бы увидел тебя и сказал: «О, это мечта!» — и сразу бы по­звал в кино.

Что‑то тарантиновское было в «Кеша должен умереть». На мой вкус, недооцененный проект. Очень едкий, классно написанный и сыгранный. Как вам работалось с Богомоловым? Вы же дважды у него снимались — еще в «Хорошем человеке».

Да, в театре с ним было сложнее. Я игра­ла в «Короле Лире», потом ушла. Потом были еще попытки. Но в театре мне всегда сложно было существовать. Я не про Ко­стю — а вообще про диктатуру. Может, се­годня я смогла бы, не знаю. А в кино он по-другому работает. На «Кеше» уже исто­рия отношений работала, мы были хорошо знакомы, я понимала, чего он хочет. И мне очень понравился сценарий Ани Козловой. Мне тоже кажется, что сериал смешной. Изначально его хотел снимать Валерий Петрович Тодоровский, но передал проект Косте, у которого тоже есть чувство юмора. Еще с Костей работает удивительный Саша Симонов. Суровый оператор. Имен­но суровый. Не про бирюльки. Вот мы сейчас сидим, разговариваем, и если бы ему было нужно снять нашу сцену — он бы просто взял камеру, встал и снял. Его бы вообще ничего не смутило. Он бы не выставлял свет, не менял бы предме­ты на столе. И это бы классно выглядело. Саша — такой. Мне бы хотелось сказать: «Господи, ну можно хотя бы салфетки убрать?» А он такой: «Меня не смущает».

Балабановская школа.

Да, я думаю, это оттуда.

Вы часто говорите про неправиль­ность, изъяны и поиски живого. Мо­жете сформулировать, что для вас в работе сейчас самое главное?

Качественный труд. Мне кажется, этого ча­сто не хватает. Качественный труд, даже когда понимаешь, что сейчас «просто ра­ботаешь». На съемочной площадке нельзя просто быть с ощущением «сойдет». Да, может стать скучно — но я борюсь с этим. Но важно позволять себе и что‑то за рамками, учиться спонтанности. Се­годня я пытаюсь двигаться в сторону, где страшно. Где студенческое существова­ние, подвал, пятьдесят человек в зале. Где не видишь общей картины — как было на «Мастере и Маргарите». Где авантю­ризм и действительно что‑то живое. Сейчас главное это.

Фото Абдулл Артуев

Текст Василий Степанов

Главный редактор Яна Милорадовская

Креативный директор Ксения Гощицкая

Продюсер Дарья Венгерская

Стиль Валерия Никольская

Визаж Алена Моисеева

Волосы Дмитрий Абрамович

Сет-Дизайн Мария Шестак

Свет Анастас Хананян, Алексей Гридин, Антон Дурягин, Максим Тиньков («Элей ассистанс»)

Ретушь Анастасия Суворова

Видео: Антон Боровой

Ассистенты продюсера: Алена Чиркова, Николай Терпогосов

Ассистенты стилиста: Анастасия Мацевич, Элеонора Кудрявцева

Ассистент сет-дизайнера: Олеся Костина

Художники-постановщики: Иван Маклаев, Феликс Москаленко