Елизавета Боярская, Александр Цыпкин, Диана Вишнева, Никита Волков и другие герои Собака.ru — о своих учителях

Встреча со Львом Абрамовичем Додиным оказалась настоящим взрывом, к которому шестнадца­тилетняя я совершенно не была готова. Во многом именно ему наш курс обязан сильными характерами, выносливостью и, конечно же, серьезным отношением к работе. Лев Абрамович — наш учитель, папа и вдохновитель.

В Театральной академии каждый из нас был одним большим ухом, огромным чувствилищем, которое стремилось понять, чего же хочет мастер, и от чрезмерного старания это часто не получалось. Как только у меня или у моих однокурсников возникала иллюзия того, что мы уже что-то можем, он сразу же нас одергивал, мягко сбивал спесь — так, знаете, как взрослые кошки дают своим котятам подзатыльники за шалости.

Сейчас Льву Абрамовичу уже не нужно долго подбирать объяснения, пытаться достучаться до нас через слова: он знает, чувствует, что мы его понимаем. Иногда достаточно только намека — и мы двигаемся в нужную сторону. Как родные люди могут продолжить фразу друг друга, так и мы продолжаем его мысль на сцене.

Трепет, который мы испытывали перед ним, будучи студентами, остался, ушло судорожное желание во что бы то ни стало выполнить задачу. Пришло время покоя и желания вместе с ним в совместном творчестве выносить и родить высказывание.

Юрий Николаевич был трогательным, ранимым и сентиментальным человеком. Помню, в день, когда умерла моя бабушка, нужно было играть спектакль «Кабаре Брехт», а на мне буквально не было лица. После репетиции я сидел в буфете, забившись где-то в углу, у окна.

Вдруг, резко открыв дверь, ворвался Бутусов, окинул всех взглядом и прошел вглубь. А потом так же резко развернулся, сел рядом и спросил: «Что случилось?» Я до сих пор помню его интонацию, сочувствующий голос — он как будто сразу все понял. У меня полились слезы. Он тяжело выдохнул, обнял меня по-отцовски и посидел со мной еще минуты две в полном молчании. Он не говорил дежурные фразы, а просто оказался рядом в нужный момент и не прошел мимо — во мне это отпечаталось.

Я не знаю человека, который любил бы театр больше, чем Юрий Николаевич. И я счастлив, что именно он подарил мне театр, показал, каким тот бывает. Он объяснял, что на сцене нет ничего невозможного. Призывал нас пробовать разные образы, ошибаться. Репетиции с ним дарили немыслимую свободу.

Быть его учеником — значит не терять любопытства и глубины, всегда оставаться включенным, проявлять инициативу, гореть идеей. Быть готовым разорваться на атомы и вытряхнуть всю душу. Быть автором, а не исполнителем, оставаться интересным, искать парадоксы. Быть правдивым. А его главный урок: если ты сразу убежден, что прав, то ты творчески мертв.

Без Юрия Николаевича у меня был бы совершенно другой вкус к театру (или его бы не было вообще!) и я никогда бы не узнал, насколько яростным и пронзающим сердце может быть этот вид искусства.

В 25 лет я хотела уйти из балета. Балетная система действительно жесткая, жестокая. Она выявляет сильные стороны, но какими способа­ми? Сначала отбор: когда я поступала в Академию Вагановой, конкурс был 90 человек со всей стра­ны на одно место. Те, кого взяли, строго следили за весом и, боясь отчисления, шли на ужасающие вещи, связанные с диетами. Кто вы­живает в этой системе, по природе стрессоустойчив или же учится этому, пробивается. Кому-то сопутствует удача, поддержка семьи, судьбоносная встреча с учителем.

Для меня такой опорой, помимо семьи, стала моя педагог, ментор Людмила Валентиновна Ковалева («воспитательница» многих прим Мариинского театра. — Прим.ред.). С ней мы идем вместе с самого училища, где она воспитывала меня и передавала знания и стиль нашей балетной школы. Без нее я точно была бы иным человеком. Благодаря ее поддержке и вере в меня я проходила все сложности.

Я попал к Александру Михайловичу Сандлеру (один из ведущих профессоров Санкт-Петербургской консерватории. — Прим.ред.) в восьмом классе. Первая встреча была очень волнительной: он показался мне строгим человеком и педагогом, по посадке за инструментом напоминал Гленна Гульда (эксцентричный канадский пианист. — Прим.ред.), а его игра на рояле буквально приковывала внимание.

Александр Михайлович почти ничего не говорил, лишь имитировал мое исполнение музыки, а затем показывал, как произведение должно звучать на самом деле. Можно сказать, что он воспитал меня как профессионала и частично как человека. Больше всего мне запомнилась его фраза: «Играй хоть носом, лишь бы звучало».

Поначалу я соглашался не со всеми его рекомендациями, но постепенно пришел к пониманию, что они были верны. Со временем наши отношения стали теплее, и от строгого педагога не осталось и следа. Для меня Александр Михайлович всегда будет близким другом, наставником и учителем с большой буквы. Я благодарен судьбе за возможность учиться у этого мастера.

Несмотря на то что я вроде бы свободный художник, у меня есть наставники. К примеру, мой художественный руководитель — Константин Юрьевич Хабенский, а научный руководитель — Дмитрий Петрович Гавра (социолог, профессор СПбГУ. — Прим.ред.). Да-да, если что, я аспирант (Цыпкин обучается на программе «Медиакоммуникации и журналистика» с 2023 года. — Прим.ред.), и мне очень повезло с надсмотрщиком за тем, как я пишу диссертацию.

Я всегда помню про день рождения Дмитрия Петровича, потому что у него всего пара дней разницы с моим папой. Оба — классные 70-летние мужики. Жизнь из них так и бьет ключом. И бьет в нужном направлении! Для меня они ориентиры того, куда я хочу прийти через 20 лет. Если я осилю хотя бы половину их пути, уже буду доволен.

Дмитрий Петрович мало того что умный, как ChatGPT (или даже три таких чат-бота!), и «наполненный» словами, смысл которых я иногда не понимаю, так еще и человечный. В том смысле, что он милосердно относится к разгильдяям. А это очень важно, потому что на нас, разгильдяях, что-то в мире да держится.

С Александром Николаевичем Сокуровым я познакомился за четыре года до поступления: у нас было несколько встреч — и человеческих, и профессиональных. Я был просто неофитом, который искал понимания. И вдруг появилась новость, что Александр Николаевич набирает мастерскую… Сомнений не было.

У нас достаточно дружная мастерская, полная талантливых людей. Александр Николаевич не ломал нас под себя, но, конечно, испытывал и воспитывал. И слава богу, что он это делал, потому что век у нас инфантильный, мы любим комфорт, любим быть легкими, слабыми, обтекаемыми. Александр Николаевич — человек из другой эпохи. Люди, которые воспитаны XX веком, — это совершенно другая порода. Вот и Наум Клейман — он такой же. И дед мой, Анатолий Владимирович. Это удивительной нежности сердца люди, но при этом невероятно стойкие.