Как ученики Сокурова Анатолий Натоцинский и Сергей Кальварский снимают фильмы о патриархах российской культуры: от Клеймана до Устюгова

Важно: Андрей учился в «Щепке» вместе с Юрой Борисовым и играл в дебюте еще одного сокуровца Кантемира Балагова «Теснота», а Сергей успел поработать на фильмах Николая Хомерики и Кирилла Серебренникова.

В круге первом. Сокуровцы и картины их дружеских связей.

Генералова: Мы должны были разговаривать с вами в «Хрониках», но буквально сейчас, перед нашим носом, бар закрылся по требованию Роспотребнадзора. Я вас в «Хрониках» часто вижу.

Натоцинский: Да, да… Ну, пить-то где-то надо. И это время, в которое мы могли писать сценарий. Если посчитать количество часов, что мы там пили, я думаю, что получится угрожающая цифра.

Кальварский: «Хроники» — это место, где мы всегда могли встретить родных, близких людей. Ежели любишь, то, пожалуйста, будь верен.

Генерлова: Сокуровская мастерская в Университете кино и телевидения была дружной?

Кальварский: У нас достаточно дружная мастерская, полная талантливых людей. После выпуска кто-то уехал в Москву, кто-то вернулся в дом родной. Но у нас есть традиция собираться у мастера. Когда мы учились, Александр Николаевич в нас культивировал мысль о том, что мы так или иначе становимся семьей или должны ею стать. И когда придет не самое простое время, которое он так пророчески предвидел, то мы друг другу профессионально и по-человечески понадобимся.

Анисимова: Александр Николаевич не ломал вас?

Кальварский: Под себя — точно нет. Он не ломал нас, но, конечно, испытывал и воспитывал. И слава богу, что он это делал, потому что век у нас инфантильный, мы любим комфорт, любим быть легкими, слабыми, обтекаемыми. Александр Николаевич — человек из другой эпохи. Люди, которые воспитаны XX веком, — это совершенно другая порода. Вот и Наум Клейман, нам близкий, он такой же. И дед мой Анатолий Владимирович. Это удивительной нежности сердца люди, но при этом невероятно стойкие.

Генералова: Как вы вообще пришли к тому, чтобы поступать в мастерскую Сокурова?

Кальварский: У меня есть первое высшее образование кинематографическое, я учился в Нью-Йоркской академии кино, потом вернулся в Россию, стал много работать, но было чувство, что я чуждым богам, что ли, служу. С Александром Николаевичем я познакомился за четыре года до поступления: у нас было несколько встреч, и человеческих, и профессиональных. Я был просто неофитом, который искал понимания. И вдруг появилась новость, что Александр Николаевич набирает мастерскую… Сомнений не было.

Генералова: Тебе 27 лет всего было, для режиссера немного. А где ты успел поработать? Сериалы?

Кальварский: Нет, тогда сериальная черная дыра еще не открылась. Я работал на полнометражных картинах с Кириллом Серебренниковым, с Николаем Хомерики. Николай — удивительный человек, с добрейшим сердцем! Внимательный, чуткий, искренний. Такой редкий человеческий экземпляр в достаточно сложной профессии, в которой много иного.

Натоцинский: У меня тоже есть соприкосновение с Николаем. Я сначала закончил актерский факультет в Щепкинском училище, потом много лет занимался портретной фотографией. На фоне всегда была мысль о режиссуре. Как-то случайно я наткнулся на интервью Хомерики. Он говорил, как учился по гранту в одной из лучших киношкол мира — «Ла Фемис» (La Fémis). Я приехал в Париж, взял курс языковой, жил там месяц и уже мысленно учился там. И я, как всегда, поспешил. Когда я выучил французский на А1, оказалось, что грантов уже не существует — 11 тысяч евро в год у меня не было. Обучение в России я почти никогда не рассматривал, но случайно узнал, что Александр Николаевич набирает курс в Петербурге. Как-то я уже видел его на площадке, когда снимался в «Тесноте» у Кантемира Балагова, — он произвел такое впечатление… как будто по мне носорог пробежал. С поступлением была драматичная история: сначала меня не взяли, потом взяли, потом опять не взяли. Я начал учиться в Московской школе нового кино у Дмитрия Мамулии два месяца, но в итоге меня все-таки позвали в Петербург.

Анисимова: Отличаются сокуровцы петербургского призыва от Кантемира Балагова, Киры Коваленко, Малики Мусаевой и других режиссеров, которые окончили мастерскую в Кабардино-Балкарии?

Натоцинский: Очень.

Кальварский: Ребята, которые учились в Кабардино-Балкарии, приходили туда 18-летними абитуриентами, чтобы учиться 5 лет. Александр Николаевич для них избрал казарменный метод, как он сам его называл. Это была пассионарная задача — приехать в регион, развивать региональную культуру, ее голоса. У него были, на самом деле, очень большие планы: открытие радио, открытие собственной студии.

Натоцинский: План был великолепный. Самое главное, что выпускники должны были остаться работать там, но судьба распорядилась иначе. В случае петербургской мастерской было условие: поступать должны люди с высшим образованием.

Кальварский: Но из двадцати — только четверо или пятеро были с кинематографическим или художественным образованием. Остальные — китаисты, юристы, врачи… Самому молодому человеку было 22 года, старшему — 40.

Натоцинский: Слава богу, у ребят с курса в Кабардино-Балкарии все хорошо. У Кантемира сегодня была премьера его третьей, получается, картины на Каннском кинофестивале.

Кальварский: У Киры Коваленко, надеюсь, что-то рано или поздно запустится, потому что она великого таланта режиссер. Мне довелось с ней работать — я просто ею любовался: ее человеческой чуткостью, невероятной интуицией режиссерской, внутренней силой. Хотелось бы еще вспомнить Сашу Золотухина, режиссера фильма «Мальчик русский», без которого, наверное, все последние работы Александра Николаевича, и жизнь его вообще, немыслимы. Саша служит кинематографу Александра Николаевича, при этом он сам талантливейший автор и многостаночник, умеющий все: он и монтажер, он и график, он и слушатель, и писатель.

Натоцинский: Саша вручную реставрировал все фильмы Александра Николаевича вместе с ним. Это сделали не министерство культуры и не «Ленфильм». Кропотливость поражает, потому что те пленки, с которыми они имели дело для восстановления, были зачастую в удручающем состоянии.

Кальварский: То, что они смогли для истории и для нас сохранить фильмы, — это чудо. Саше я за это готов кланяться вечно. Он был и с нами тоже с самого первого дня обучения, помогал во всем. Просто чудо, человек из сказки.

Генералова: Вы можете объяснить преподавательский метод Сокурова максимально кратко?

Натоцинский: Сколько слов назвать? Буря и натиск, буря и натиск. Это избыточно. Буря и натиск — это избыточно. Правда. Перерыв на сигарету?

Перекур

Генералова: Есть ощущение, что вам некомфортен формат интервью. Но интервью — как будто часть вашей профессии.

Кальварский: Это часть социальной процедуры вокруг профессии. Профессия-то — это создавать произведение.

Натоцинский: Сережа прекрасную формулировку избрал — социальная процедура.

Генералова: Как колоноскопия.

Натоцинский: Честно сказать, эта процедура не имеет никакого отношения к тому, чем хотелось бы заниматься. Автор зачастую меньше своего произведения. Вот я дал семь интервью за полгода и совершенно не в восторге, потому что это растрата слов. Наша задача — создавать и молчать, выражать себя не словами, но кинематографическим образом. Очень много внимания пока к тому, что еще, возможно, не созрело.

Кальварский: Но Андрей критику принимает благодарно и мудро.

Натоцинский: Мне когда-то мой учитель Римма Гавриловна Солнцева сказала: не слушайте тех, кто вас хвалит, слушайте тех, кто вас критикует, ведь они знают ваши недостатки по-настоящему.

Кальварский: Это то, о чем Александр Николаевич говорит: обращайте внимание не на победы, а на свои поражения.

Генералова: Но вы, Андрей, были актером, это публичная профессия.

Натоцинский: Давайте мы похороним эту часть моей биографии и не будем ее касаться. Я давно не занимаюсь этим, и не просто так. Здесь вы должны спросить про Юру Борисова, который мой однокурсник.

Генералова: Заметьте, не я этот вопрос задала.

Натоцинский: Мне кажется, Юра более чем достоин, чтобы его обсудить. Может быть, делают это не с того градуса, не с того ракурса. Вообще, феномен Юры в том, что в нем есть что-то очень важное, что чувствуют все, но выразить это глубинно не совсем получается. И использовать в кино тоже. Идут по вершкам. Честно говоря, удивительно видеть ведущего молодого актера современности, для которого единственная и естественная ценность — сохранение человеческого в себе. Он прекрасный отец, прекрасный друг, невероятный коллега. Когда я приехал к нему в гости уже после «Оскара», был поражен, что его простота… она, может, еще и усилилась.

Кальварский: Юра всегда наг перед нами — со всеми инстинктами, желаниями, порывами, чувствами. Он настоящее, в великолепном смысле, животное.

«Наум. Предчувствия» и узнавание

Натоцинский: Вообще мне не хватает поводов обсудить кинематограф серьезно, поэтому мы сваливаемся в критику кинокритики…

Генералова: Есть ли такое пространство, где можно про кино говорить так, как ты хочешь?

Натоцинский: Это очень сложный и комплексный вопрос. Первое: нужно произведение, которое можно проанализировать на высоком уровне. Второе: должны быть люди с хорошим кинематографическим образованием — не кинокритики, а желательно киноведы, у которых есть инструментарий. Иначе будет разговор на уровне «нравится — не нравится», а не исторический и кинематографический анализ. И для этого нужно быть в целом небезразличным. А сейчас, на мой взгляд, всё несколько иначе. Хотя глупо пенять на время.

Генералова: Поэтому вас тянет к людям старшего поколения? Поэтому герой вашего последнего фильма «Наум. Предчувствия» — Наум Клейман, легендарный киновед?

Натоцинский: Моя тяга к этим людям говорит только о том, что они мне родные, не более и не менее. То, что Науму Ихильевичу 89 лет, а мне 34, не говорит ровным счетом ни о чем. Сережа мне близок, хотя мы ровесники. Слава Шутов — куратор кинопрограммы «МИРА-центра» — мне близок, хотя ему 22, есть люди еще младше. Тут нет иерархии или придыхания. Здесь есть родное.

Кальварский: И здесь есть узнавание. Ничего дороже обретения этого быть не может. Мне так кажется.

Анисимова: Что это — узнавание?

Натоцинский: Я не считаю, что это нужно объяснять. Во-первых, это очень интимно. Во-вторых, это было у каждого из нас. Это необязательно связано с профессиональной средой. Это человеческое.

Генералова: Когда вы поняли, что про Наума Клеймана нужно снять фильм?

Натоцинский: Я вас расстрою, но здесь не было точки, где я бы сказал себе, потирая руки: вот, теперь я наживусь на Клеймане.

Генералова: Я этого в виду не имела.

Натоцинский: Я иронизирую, но все же не было такой точки. Я просто понял, что не имею права не снять и не запечатлеть Наума Ихильевича. Изначально не было плана. Сама структура фильма в данном случае рождалась во время съемок и затем на монтаже. Порыв изначально был не для того, чтобы сделать кино, — это такая деформированная форма аффектации.

Кальварский: Мы любим камерой. Знаете, как мы познакомились с Наумом Ихильевичем? Это произошло в Москве, в парке Новодевичьего монастыря. Это все было в прекрасном смысле наивно и глупо. Группа мальчиков от 30 до 80 ходили по парку и лизали мороженое. И говорили обо всем на земле. Оказалось, что все, что интересно тебе, вдруг интересно человеку, которого ты когда-то видел в сводках газет, человеку, который внес огромный вклад в кинематографическое, гуманитарное воспитание страны. Многие режиссеры прекрасной нашей эпохи не были бы собой, если б не было Музея кино Наума Ихильевича Клеймана.

Генералова: Знаю, что для многих наших ровесников было очень важным посмотреть интервью Наума Ихильевича у Николая Солодникова — для успокоения.

Кальварский: Люди чувствуют, что это интервью дало какое-то спасение в котле ненависти, неприятия, сомнения, тревог, быта. Что возник вдруг луч света — прямой, не отраженный через что-то, абсолютно прямой! И вдруг льется на них. Это вот и есть Наум.

Генералова: Есть такая теория, что люди сейчас перестали взрослеть и поколение 80–90-летних — это последние взрослые на земле. Люди, которым приходилось отвечать за свои слова и нести ответственность, расстрельную иногда. Поэтому они нам представляются моральной опорой и стержнем. Но они уйдут, и мы останемся одни в темном лесу.

Натоцинский: Послушайте хор Ленинградского радио, у них есть такая композиция — «В темном лесу». Довольно светлое исполнение.

Кальварский: В Ветхом Завете глас Божий, направляя пророков, говорил: «Пойди; и Я буду при устах твоих и научу тебя, что тебе говорить».

Натоцинский: Мне кажется, что мы стоим на пороге какого-то серьезного цивилизационного сдвига. Все меняется стремительно, как, возможно, не менялось никогда. И при этом ответственность за свои слова и за свои действия мы как никогда хорошо ощущаем, и границы эти мы понимаем прекрасно. Единственное положительное в этой ситуации — попытка найти новый язык. На любой вызов времени режиссер должен отвечать кинематографическим высказыванием. Мы можем распинаться как угодно, но это будет теория, а нужно доказывать делом — его очень мало. Мы не видим фильмов, прорывных по форме. Мы не видим фильмов, которые являются фильмами сопротивления, не в смысле социальном, революционном, а с точки зрения своего внутреннего качества. Такие фильмы, честно сказать, были всегда — до последнего времени.

Анисимова: Есть ли какие-то примеры?

Натоцинский: «Сказка» Александра Николаевича — это фильм-сопротивление. Несомненно, «Разжимая кулаки» Киры Коваленко — это фильм-сопротивление.

Генералова: А ваши фильмы?

Натоцинский: Ну, слушайте, об этом другим людям судить, не нам, правда?

Фильмы, которые никто не смотрел

Генералова: А где ваши фильмы людям посмотреть, если не успел на фестивальный показ?

Натоцинский: Вы говорите с двумя несчастными людьми, фильмов которых не видел ни один читатель вашего журнала.

Генералова: А как же стриминги?

Кальварский: Прокатчик и платформа начинают переговоры. Называется некая сумма, начинаются бесконечные экономические бодания — в итоге фильм прозябает…

Натоцинский: Авторское кино, к сожалению, территория маргинальности. При этом у «Наум. Предчувствия» хорошая судьба, прокат для такого фильма был широкий: около 5000 человек посмотрели этот фильм. Для меня это чудо. И «Наум» до сих пор идет в Москве в кинотеатре «Домжур» на Никитском бульваре каждые три дня, и билеты продаются. Когда я вижу людей в этих небольших залах, я понимаю — такой опыт просмотра важнее, чем опыт просмотра онлайн. Значит, есть желание у людей прийти в темный зал, в тот темный лес и отложить все, посмотреть фильм и испытать некоторую аффектацию. Несомненно, имеет место некоторое киноклубное возрождение, чему нельзя не радоваться.

Генералова: Соглашусь: в Москве я была в небольшом кинотеатре «Цикл», там шел показ новых однокадровых фильмов режиссера Артура Аристакисяна. Зал был набит людьми — зрители сидели на полу. Я не видела такого с 2005 года.

Натоцинский: В «Цикле» я провел последний год — с утра до ночи занимался завершением неоконченного при жизни фильма Марлена Хуциева. И это стало возможным благодаря «Циклу» и Глебу Пирятинскому. Это же не только прекрасный кинотеатр, но прежде всего архивный центр любительского кино: собирают, сканируют пленки. Экспериментируют. Ребята из «Цикла» занимаются продвижением пленочной культуры. Знаю, что для этого есть вся техническая монтажная база. Всем советую туда сходить. Глеб Пирятинский, который создал «Цикл», — это удивительный человеческий прецедент нашего времени. Он делает большое благо.

Генералова: Сережа, вы сейчас из Венеции вернулись. Знаю, что вы снимали фильм про одного русского художника. Есть подробности?

Кальварский: Мы снимаем цикл документальных фильмов про живущих русских художников. И вот один из людей, который является героем цикла, был в Венеции. Мы поехали ему вослед.

Генералова: Имя, конечно, в секрете?

Кальварский: Безусловно. Но первый фильм цикла будет про ленинградского живописца Геннадия Афанасьевича Устюгова. Он совершенно невообразимый художник и человек удивительный, парящий над землей, в вечной мечте и грезе, даже если иногда действительность вокруг него безобразна. Я провел с ним последний год его жизни. С 2021 года он содержался в Зеленогорске, в замечательном ПНИ, где все сотрудники и врачи по-настоящему служат этим людям, любят их и заботятся о них — для них это не просто ремесло. Они очень берегли Геннадия Афанасьевича. Было немало выставок, на которые его возили на спецтранспорте вместе с теми, кто занимался живописью рядом с ним и кого он вдохновлял. Потом ребята из инклюзивного отдела Русского музея успели сделать его персональную выставку в 2025 году — мы участвовали в организации, и это была для нас большая честь. И это оказалось, по сути, последним событием в жизни Геннадия Афанасьевича. Он приехал на открытие — красивый, в костюме, в галстуке, бритый… А буквально через полторы недели после открытия его не стало. Вы сейчас спросите, когда можно будет увидеть фильм, — сразу скажу, что дату назвать не смогу.

Генералова: Все-таки один ваш фильм прямо сейчас можно посмотреть — он про открытие Музея ОБЭРИУ.

Натоцинский: Не могу сказать, что считаю этот фильм до конца своим кинематографическим высказыванием: здесь есть жесткая рамка — один день открытия, наши с Сережей две камеры и попытка довольно хаотично запечатлеть все, что там было. Но это вылилось в сорокапятиминутный фильм, который, мне кажется, довольно интересный, и мне за него совсем не стыдно. Как всегда, в ограничении рождается содержание.

Кальварский: Столько одаренных людей пришли погрузиться в художественный диалог с пространством… Это было по-человечески чудесно видеть, а уж наводить туда камеру — и вовсе честь. Это такой слепок времени, который, дай бог, сохранится и кому-то когда-то будет полезен.

Генералова: Удалось ли вам еще какие-то важные события для культуры Петербурга зафиксировать своей камерой?

Кальварский: Недавно были похороны Владимира Николаевича Шинкарева. Это было очень светлое отпевание, совершенно пасхальное, в церкви Спаса Нерукотворного Образа на Конюшенной, где отпевали и Пушкина, и Курехина. Когда мы вышли из храма — начал робко падать майский снег и все вокруг преобразилось в шинкаревский нерадивый Петербург, монохромно-серый, но как будто танцующий… Помните картину Шинкарева «Один танцует»? Это его великая картина. В этой иногда угрюмой, нелюдимой действительности хочется танцевать вопреки — вдали от чужих глаз.
Похоронили Владимира Николаевича на Смоленском кладбище — угол Кадетской и Одесской дорожек. Уже на месте я понял — здесь я далеко не в первый раз. Вот он, Геннадий Афанасьевич Устюгов, совсем рядом. А чуть поодаль — Николай Комягин…

Генералова: Три могилы в ряд, и мы стоим перед ними. Не так хотелось бы закончить наше интервью, но как будто только так и надо закончить.

Разговор проходил 13 мая 2026 года в баре «Залив», дальний зал, в составе: Андрей Натоцинский, Сергей Кальварский, шеф-редактор Собака.ru Алена Анисимова, арт-журналист Александра Генералова.
 

Продюсер и фото Екатерина Кузнецова 
Стиль Дмитрий Беляев 
Визаж Ольга Лашкова, Регина Садыкова
Ассистент стилиста Кристина Тишкина 
Свет Владимир Сакунов, Skypoint
Ретушь Анастасия Суворова

Журнал Собака.ru благодарит Теплоходное Товарищество «Петроград» за помощь в проведении съемки