Как ученица Рыжакова и Погребничко Галина Зальцман стала главной по театральным экспериментам в Петербурге (ставит Тарковского и Сакса!)

В вашем портфолио — инсценировки киносценариев Каурисмяки, Кустурицы, Триера, Тарковского, а теперь еще и популяризатора науки, невролога Сакса. Звучит, как драматургические челленджи. Внимание, вопрос: как вы выбираете материал?

Во-первых, всегда хочется попасть в нерв. Найти произведение, которое отвечает потребностям и мыслям, находящимся в общем пространстве смыслов. Во-вторых, мне важно, чтобы текст не был приспособлен для театра: не получилось бы подсмотреть правильные ответы в конце учебника. Это помогает создавать новую форму для разговора со зрителем.

Чем вас тогда зацепил «Человек, который принял жену за шляпу»?

Наблюдения Сакса актуальны в контексте засилья разговоров об эзотерическом и психологическом. Сейчас все ищут ответы: как устроен человек и его мозг, как он живет в сложном и бесконечно меняющемся мире. Книга Сакса предлагает новый взгляд на эту проблему: описанные в ней люди с ментальными особенностями — пример того, как сознание борется с реальностью. Оно подменяет ее на такую версию, которая будет пригодна для проживания.

В 1993 году Сакса уже ставил британский классик Питер Брук. Ваш спектакль — оммаж мастеру или, быть может, попытка с ним поговорить?

Ни то, ни другое. Мы с командой говорили о Бруке, но его спектакля нет в записи, остались только рецензии. Знаю, его основной идеей был тезис: «Кто в халате — тот и врач». Мне кажется, это правильное направление мысли. Ведь почему мы думаем, что персонаж в униформе обязательно здоров? Или что он может объяснить, какие процессы происходят с другим человеком?

В современном мире в целом сложно говорить о психической норме как абсолюте.

Да! То, что было приемлемым десять лет назад, сейчас таковым не считается. И наоборот! В спектакле мы как раз задаемся вопросами: с какой стороны находятся «нормальные» люди? В зрительном зале или на сцене?

Или их нет вообще…

Именно.

О ментальных особенностях стараются говорить с осторожностью. Не было опасений, что это прозвучит как стигматизация нейроотличности? И ненароком кого-то обидите?

Мы с командой спектакля ставили себе цель осмыслить не заболевания, а нарушения логики и нормальности. Любой человек необъясним и многогранен, и он может иметь другое мировоззрение. Этим посылом вроде бы никого не оскорбляем. К тому же, мы старались убрать все, что связано с описанием клинических особенностей проявлений расстройств.

Так все-таки: как перенести на сцену научно-популярную книгу?

У Сакса нет драматургии, поэтому нам пришлось ее изобретать. Мы выбрали 11 персонажей, которых объединили пространством и проводником — доктором. Историю каждого человека старались разобрать с той точки зрения, как выглядит его проблема изнутри. То есть как он видит мир и на него реагирует. Для всех героев специально прописывали монологи и этюды.

Если бы зритель вынес одну мысль из спектакля «Человек, который принял жену за шляпу», то это было…

...что чужой взгляд на мир может не совпадать с вашим, и это вовсе не повод для драки. Мне кажется, главная проблема человечества — в том, что мы не готовы друг друга слышать и принимать чужие отличия.

До Сакса вы поставили вампиловского «Старшего сына» в Театре им. Ленсовета. Не слишком резкий переход: от душеспасительной советской классики к аналитическим заметкам врача-невролога?

В нашей версии Сакс тоже стал теплой историей про людей. Так что для меня в этом смысле спектакль не сильно отличается от вампиловского.

В ноябре 2025-го вы дебютировали в Ленсовета, в марте — в БДТ. Плюсы, минусы, подводные камни? 

В Ленсовета проблема — в том, что я ставила третьего «Старшего сына» в истории театра. Приходилось бороться с желанием сравнивать версии. В БДТ был мандраж из-за авторитета Андрея Анатольевича Могучего. Но вообще-то, когда приходишь на новую площадку, всегда есть страх просто не убедить театр в том, что ты делаешь. Так что сомнения и переживания не зависят от места.

То есть площадка не предопределяет масштаб и язык спектакля?

Нет, трудно убежать от самой себя. Все равно ты делаешь только так, как можешь и чувствуешь. Артисты в каждом театре, конечно, привыкли к своему языку и методу. Приходится договариваться и притираться, чтобы друг друга услышать. Именно актеры многое привносят в твою идею. И даже вопреки ей.

Как вам кажется, есть ли в Петербурге конкуренция идей между театрами? Или каждый живет в своей экосистеме?

Давно не вижу борьбы ни в Москве, ни в Петербурге. Театры плюс-минус растворяются в общем потоке. В основном, все сейчас лишены сильных главных режиссеров и художественных руководителей. Появляются только знаковые постановки-маяки.

А как же додинский МДТ?

Да, но подобных площадок почти не осталось. Если честно, мне жаль. Это правильно, когда у театра есть сверхидея, вдохновитель и художественная политика.

Вы учились у Погребничко и Рыжакова, продолжительное время профессионально были связаны с Москвой, сейчас работаете в Петербурге. Есть ли театральная разница между городами?

В Петербурге театр более необходим людям, чем в Москве. В столице это часть досуга. Там постановки появляются и гаснут, и всем на это практически все равно, потому что происходит бесконечный фейерверк. В Петербурге в каждом спектакле видят смысл.

А вы причисляете себя скорее к петербургской сцене?

Я москвичка и люблю свой город, но до недавних пор считала себя человеком мира. Мне нравилось ездить по стране и ставить в разных театрах, ведь статус гастролера предполагает меньшую ответственность. Сейчас мне кажется увлекательным работать в одном месте — например, в Театре на Васильевском у меня уже четыре спектакля. Я знаю труппу и четко понимаю, для кого какой подойдет материал. Создавать на одной площадке свою мультивселенную, где постановки могут быть связаны, — новый, сложный и интересный мне спектр задач.

Режиссеры обычно редко успевают смотреть работы своих коллег, но не могу не спросить: какие тенденции определяют петербургский театр сейчас?

С одной стороны, есть множество мелочевки и серьезное увлечение формой. С другой, сейчас время больших артистов и высказываний, которые в этом не теряются.

Например?

Марина Игнатова — от ее личности можно просто сойти с ума. Валерий Дегтярь — прекрасный актер невероятной органики. Артем Цыпин — выдающийся талант в силу тонкости, интеллекта, внутреннего наполнения. Александр Новиков, с которым я столкнулась при постановке «Старшего сына», тоже поверг меня в обожание. До сих пор восторгаюсь Евгением Мироновым, наблюдав, как он за секунды включает на репетициях свой актерский аппарат.

А режиссеры? Недавно я была на паблик-токе Андрея Анатольевича Могучего, где он с иронией называл своих студентов «новыми вялыми». Имелось в виду: небойкими, депрессивными, слишком рефлексирующими. Вы с этим согласны? Что вы как преподаватель ГИТИСа думаете о молодых постановщиках?

В отличие от нас, стариков, они бесконечно смотрят, что выходит на сцене и в прокате. Они не боятся входить в диалог с чужими идеями, не стесняются оммажей. Они часто увлекаются формой, из-за чего постановки. на первый взгляд, кажутся похожими, но вялыми я бы их точно не назвала.

А кто вас вдохновлял во время учебы? И по-режиссерки близок до сих пор? 

У меня много мастеров. Сначала я училась на актерском курсе у Алексея Бородина, потом на режиссерском — у Юрия Погребничко (основатель и художественный руководитель московского театра «Около дома Станиславского», среди поклонников его режиссуры, например, Евгений Цыганов. — Прим.ред.). Конечно, Юрий Николаевич имел на меня самое большое влияние. Не то, чтобы я адепт такой театральной формы, но его способ мышления мне близок. Повторить его на чужой площадке и с другими артистами почти невозможно! Следующая ключевая фигура — Юрий Николаевич Бутусов. Я была абсолютно влюблена в его творческий язык, особенно, на заре своей карьеры. Когда посмотрела его «Чайку», вовсе подумала, что в режиссуре больше нечем заниматься.

Потом я стала увлекаться Някрошюсом, потому что он близок Бутусову по своей природе. Марталер, Туминас, Крымов, Федоров, Могучий — все они произвели на меня огромное впечатление. «Холопы» Андрея Анатольевича — исключительный шедевр. Его же «Материнское сердце» разорвало меня в клочья. Мне в целом близки постановщики, которые ударяют в болевые точки...

Посоветуйте три спектакля в Петербурге. Что сейчас маст-си по версии Галины Зальцман?

Если есть шанс попасть на «Холопов», ради этого нужно сделать все возможное. Еще мне кажется интересной и ни на что не похожей «Мать» Насти Паутовой. Последним на меня произвел впечатление «Театральный роман» Романа Габриа в Театре им. Ленсовета. В нем можно со многим поспорить, но атмосфера абсолютно захватила. Особенно, игра Сергея Мигицко!

Предлагаю вам блиц-игру по мотивам «Человека, который принял жену за шляпу». Говорим на языке проработанных людей и ставим диагноз российскому театру!

Давайте попробуем.

Театр сейчас в депрессии или тревоге?

В тревоге.

В терапии или отрицании?

Отрицании.

Какой у театра тип реакции на стресс «замри» или «бей»?

Чаще «замри».

Он фрустрирован или травмирован?

Фрустрирован.

Какой у театра главное чувство прямо сейчас — страх или усталость?

Пока что страх.

На сцене больше боли или иронии?

Иронии.

Театр сегодня — про шепоты или крики?

Шепоты.

Это убежище или поле боя?

Убежище.

И последнее — по Фрейду! Театр действует из соображений Ид — бессознательного принципа поиска удовольствий? Из Эго — сознательного состояния, которое ищет баланс между реальностью и утолением желаний? А, может, Супер-Эго — соображений контроля импульсов, а также совести и морали?

Скорее Эго. До Супер-Эго мы не дотягиваем, или нас уже сбили с этого пути.