Режиссер и блогер Настя Паутова о новом спектакле «Меланхолия»: «Я поняла, что хочу поставить историю про конец света»

Почему именно «Меланхолия» Триера — драма о двух сестрах, по-разному переживающих приближение апокалипсиса?

Однажды я поняла, что хочу поставить историю про конец света. Ощущаю, что метафорически мы находимся на пороге чего-то нового. Вот этот стык — завершение прошлого и необходимость обрести другие смыслы — то состояние, которое я исследую. Были разные варианты: например, поставить «Жертвоприношение» Тарковского, но о Триере в театре я мечтала давно, а за его «Меланхолию» еще никто не брался на сцене. Такая новизна притягивала меня.

Триер — режиссер с очень ярко-выраженным авторским языком и взглядом. Что ты позаимствовала у него, а что оставила вне театральной версии?

Триер — мой любимый кинорежиссер. Одной из сложностей было как раз не впасть в фанатизм и отсеять то, что невозможно переложить на сцену. Адаптировать историю оказалось намного сложнее, чем я предполагала. Его «Меланхолия» — штиль с внутренним бурлением. Наша получилась бурлением, но с нотками штиля. Мы вывернули наизнанку и гипертрофировали сценарий: многое поменяли, убрали, добавили, даже вычеркнули одного героя. Получилось иное произведение, поэтому мы говорим, что спектакль именно «по мотивам Триера».

Триера оценивают по-разному, для кого-то он токсичный, мизогинный и жестокий. Не было опасений браться за материал настолько противоречивого автора?

Я не боюсь того, что могут сказать. Недавно на сайте агрегатора билетов я впервые наткнулась на негативные комментарии про мой дебютный спектакль «Мать». Два года я жила среди положительной обратной связи: Раппопорт, Сапрыкин, знакомые, профессиональное сообщество — все говорили важные и нужные слова поддержки. Если бы увидела комментарии оскорбившихся раньше, я бы очень расстроилась. Сейчас я понимаю, что, наоборот, они крутые! Аудитория формируется самостоятельно, и мне просто не по пути с людьми, которые не прочувствовали историю про женщину, у которой умер ребенок, и подумали, что мы создали спектакль для потехи.

Давай пофантазируем: вы бы сработались с Триером?

Как режиссеры, точно нет. Он бы меня никуда не подпустил, и я бы дрожащими руками приносила ему кофе. Как для актрисы — для меня это огромная мечта.

В 2021 году в интервью Собака.ru ты уже говорила, что Триер тебя очень вдохновляет. Можешь сформулировать чем?

Мне очень грустно наблюдать в себе и людях переход в зону комфорта. Триер с ней несовместим, он один из панков: поведение провокативно, а в фильмах множество триггеров. Я очень люблю его фразу: «Кино должно быть неудобным — как камешек в ботинке». Это правда! Оно не для наслаждения, а для катарсиса. Если ты посмотрел произведение, и в тебе ничего не изменилось, для меня это несостоявшееся искусство. У Ларса нет ни одной работы, которая не вызвала бы у меня сопротивления, но я каждый раз говорю себе: «Режиссер — тот же врач. Ему нужно сделать мне больно, чтобы потом стало хорошо». Поэтому я доверяю ему себя, его искусство меня очищает.

К театральной режиссуре у тебя такое же отношение? Хочешь, чтобы у зрителя был катарсис после твоих спектаклей?

Однозначно. Да, в кино бывают исключения: есть вайбовые фильмы, которое ты смотришь, чтобы насладиться красотой. На сцене я не вижу смысла в нейтральных произведениях. Театр должен быть острым — это то, чему учил меня мастер Лев Эренбург. Важно всегда выводить человека в состояние, в котором он не пребывает в привычной жизни.

Что для тебя меланхолия?

Это предчувствие. Я согласна с Триером, который говорит, что меланхолики — особые люди, наделенные даром предощущения. Это про тонкокожесть. Человек настолько уходит в уязвимость, что чувствует все происходящее в мире. Когда я только начинала работать над «Меланхолией», понимала главную героиню Джастин на 20% (в фильме Триера 2011 года ее играет Кирстен Данст, вторую сестру Клэр — Шарлотта Генсбур. — Прим.ред.). Но в сентябре 2025-го у меня умерла мама, и это стало высшей точкой соприкосновения со сценарием. Сейчас я сочувствую ей на все 200%.

Твой спектакль — попытка избавиться от этой меланхолии или зафиксировать ее?

Зафиксировать. Я бы не хотела от нее отказываться, это же суперспособность.

Как тебе кажется, твоя меланхолия — это частный случай или всеобщее предчувствие?

Я бы не сказала, что мы живем во время всеобщего уныния. Я много разговариваю с аудиторией через блог и замечаю: меланхолия у каждого проявляется периодами. Есть большие упадки и немаленькие взлеты.

В соцсетях ты призналась, что репетиции «Меланхолии» были для тебя важным костылем и опорой. Насколько сложно от них отказываться, выпустив работу?

«Меланхолия» действительно была тем, что меня вытащило. Смерть мамы — мой главный детский страх. Мне всегда казалось, что никогда не смогу с этим справиться. И если бы не репетиции, мы бы сейчас с тобой не разговаривали, а я записывала голосовые из психоневрологического интерната. Мне очень тяжело отказываться от них, я искренне боюсь, что будет после. Но счастье — в том, что работа не прекращается полностью после премьеры. Я буду искать опоры внутри себя и в работе с психологом.

Получается, твоя «Меланхолия» вышла автобиографичной исповедью?

Конечно. В ней заложено многое, что происходило со мной этот год. Смерть мамы, внезапное обретение папы, другие внутренние процессы.

В фильме у Триера конец света пугающе красивый. А тебя эта катастрофа завораживает, или вызывает ужас?

Триер делал кино о том, чего боится он. Предполагаю: красота возникает у него от желания побороть страх. Для меня конец света — тоже трагедия. Я очень люблю жизнь, и мне кажется, несмотря ни на что у человечества еще есть все шансы.

То есть и у тебя лично, и в постановке есть надежда на хеппи-энд?

Конечно! Наш спектакль — не предсказание, но рецепт того, как человеку выжить в условиях ощущения грядущего конца света.

Какой зритель «Меланхолии» для тебя интереснее: тот, кто узнает себя в истории, или, напротив, ужаснется от происходящего?

Который испытает страх, но досмотрит до конца, и в итоге в нем что-то изменится. Настоящая победа — запасть в сердце тому, кто был негативно настроен.

Расскажи подробнее о локации спектакля. Для читателей — мы сейчас в крипте католического храма, прямо возле захоронения Николая Бенуа. 

Мы очень долго искали пространство: изучали помещения в «Севкабель Порту» и в Новой Голландии, но мэтча не случалось. Я полностью отчаялась и в слезах пошла в любимые «Хроники», а местный бармен Паша Шаргала вдруг подал идею: «Так есть же кирха на Минеральной!» До этого я ни разу в ней не была, а когда зашла, поняла: это же недостающий персонаж. Какие здесь конструкция, акустика, архитектура…все потрясающей красоты!

Не могу не спросить и о твоем грандиозном анонсе спектакля. Это ради него ты побрилась налысо? Метафора внутренней трансформации или маркетинг?

Наверное, все вместе. Это была моя давняя мечта плюс мне хотелось сделать что-то радикальное, когда я презентую спектакль по мотивам сценария главного провокатора из мира кино. Мама всегда говорила, что у меня красивый череп и я могу смело побриться налысо. Когда я вернулась с ее похорон, подумала: волосы хранят воспоминания и память. А мне хотелось обнуления. Избавившись от них, я наконец почувствовала облегчение. Мне стало так хорошо!

Давай сформулируем: зачем идти на «Меланхолию» в версии Паутовой, если я уже видела фильм Триера?

Чтобы посмотреть, как твой любимый или нелюбимый сценарий можно воплотить на сцене. Кино ведь законсервированная история: она уже произошла, и ее сохранили. Спектакль каждый раз случается по-новому, здесь и сейчас.

Последнее — в 2020-м в интервью «Собаке» ты говорила про театральные постановки: «Иногда смотришь и думаешь: “А во имя чего ты все это делаешь?” Это красиво визуально, звучит модная музыка, но что доходит до сердца?» Так вот — что в «Меланхолии» дойдет до сердца?

Я настраиваю актеров, чтобы они были оголенными нервами. А эта уязвимость, уверена, и дойдет до сердца.