Знакомьтесь, рок-звезда петербургской реставрации Мария Шапченко! Это она восстанавливает Дом Радио, особняк Веге и Ушаковские бани

О главных проектах, интересе к советскому наследию и грусти по современной архитектуре 

Вы одновременно работаете над самыми обсуждаемыми реставрациями Петербурга: Домом Радио, особняком Веге, домом Брюллова, Ушаковскими банями. Чувствуете себя рок-звездой или это уже рутина? 

Я устроена скромнее. У меня нет ощущения, что я какая-то звезда, да я никогда к этому и не стремилась. Мне просто очень нравится мое дело, и мне повезло попасть в среду, где достаточно проявить желание и инициативу, чтобы получить интересный проект и сделать его хорошо. 

Дом Радио сейчас, наверное, центр моей жизни — не только рабочей. Я занимаюсь им и в свободное время. Особняк Веге тоже можно назвать моим детищем — это первый объект, который мне доверили. По сути, на нем я выросла как специалист. Каждый проект по-своему важен. 

В Доме Радио сосуществуют дореволюционная, советская и современная эпохи. Как вы понимаете, какая из них имеет право на существование, а какая — нет?

Мы не стремимся привести здание к одному периоду, а работаем со всеми историческими слоями. В этом главная особенность Дома Радио, но одновременно и главный вызов.

Детали разных эпох имеют разную степень сохранности и качество исполнения. Особенно непросто работать с послевоенной отделкой. Многие ее элементы являются предметами охраны, хотя создавались в условиях дефицита, когда использовали все, что было под рукой. И все же порой поражаешься тому, как из простых материалов удавалось создавать красивые интерьеры. 

Еще одна непростая задача — приспособить здание к современному использованию. Дом Радио изначально проектировался для общественных функций, но сегодня необходимо учитывать пожарные нормативы, требования к инженерным системам, комфорту и акустике. При этом практически каждое помещение нуждается в индивидуальном решении, поэтому нам постоянно приходится искать компромисс.

Работа со всеми историческими слоями — для реставратора это уникальный кейс или обычная практика?

Это уникальный кейс, потому что чаще всего мы приводим здания к одному периоду и отказываемся от советского наследия, поскольку оно воспринимается как диссонирующее. Однако последние лет пять я замечаю, что интерес к нему заметно вырос. Мы находим очень качественные элементы того времени, которые свидетельствуют об уже утраченном мастерстве. Поэтому зачастую лучше сохранить ту или иную деталь, чем заменить ее современным аналогом. Тот, кто разбирается в таких вещах, обязательно почувствует разницу.  

С чем связан рост интереса к советскому наследию? Мы наконец-то научились любить архитектуру XX века? 

Работа с любым наследием возможна лишь на расстоянии. В случае с советским периодом прошло достаточно времени, чтобы перестать относиться к нему слишком лично. Ушло поколение, которое имело политически заряженное мнение о той архитектуре.  

Второй момент: за редким исключением современная архитектура — это грустно и неискренне. Поэтому мы пытаемся найти и зацепиться за что-то эстетичное, надежное, правильное. За что-то красивое. В XX веке само понятие красоты критиковалось, а потом и вовсе было забыто. Сегодня оно снова в тренде.

Еще здания того периода ближе нам по функциям. Дореволюционные дома не очень удобны с точки зрения планировок. А вот советские гораздо понятнее: коридорная система, нарезка помещений и так далее. Ну и, наверное, есть еще экономический фактор. Земли больше не становится, особенно в центре города. Поэтому приходится работать с тем, что уже существует. 

Либо углубляться вниз, как это делают в Музыкальном театре Шаляпина.

Да, или так.

Ушаковские бани — редкий случай, когда зданию возвращают его историческую функцию, а не приспосабливают под офис или апарт-отель. Для реставратора это удача или вызов?

Это большая радость, но и большая сложность. С одной стороны, можно сказать: «Вау, как круто, что мы делаем из бань бани». Концептуально — очень здорово. С другой стороны, есть существенная проблема: требования к таким зданиям в 1930-х годах сильно отличались от современных, поэтому все снова сводится к поиску компромисса. Это неплохо, даже интересно, но надо понимать, что подобные вещи не делаются по щелчку пальцев. 

С какими еще проблемами вы столкнулись в этом проекте?  

У заказчика возникла юридическая сложность, которая затормозила реставрацию, но он уже пытается ее решить. Однако это не мешает работам внутри объекта. Позади разборка аварийных конструкций. Следующий этап — усиление и восстановление здания. Совсем скоро специалисты выставят леса и начнут заниматься кирпичной кладкой.

То есть открытия ждать не раньше 2030-х годов?

Да, примерно так, но возможно, все получится быстрее. Как только заказчик разберется с юридической сложностью, работы пойдут гораздо активнее. Здание не очень большое и не очень сложное с точки зрения реставрации. Если все грамотно организовать, можно уложиться во вполне вменяемые сроки. 

Дом Брюллова и особняк Веге, напротив, приспособят под современное использование. Это нормально, что старинная архитектура продолжает жить по логике бизнеса, а не истории?

Всегда грустно, когда заказчик ломает естественный ход жизни здания, пытаясь отказаться от его богатого прошлого ради «светлого будущего». Чаще всего такие проекты получаются неудачными. К счастью, это не касается упомянутых вами объектов. 

В доме Брюллова и особняке Веге удачно соединились личное желание заказчика сделать хорошо и объективный тренд использовать культурное наследие в маркетинговых целях. Возможно, кто-то скажет: «О боже, ужасно», но посмотрите на это иначе: прекрасно, что кому-то есть дело до этих зданий. Для памятника это скорее плюс, чем минус: его исследуют, о нем узнают, а это напрямую влияет на его сохранность в перспективе.

Иногда повышенное внимание приводит к приятным открытиям с неожиданным продолжением. Так, в доме Брюллова среди строительного мусора нашли дореволюционные формочки для изготовления сладостей. Сейчас на их основе разрабатывают бренд конфет для местных кофеен. Я бы с удовольствием купила такую вещь, потому что за ней стоит своя история.  

О трендах в реставрации и билете в вечность 

Какие тренды существуют в реставрации в 2026 году? Давайте назовем топ-3.

Первый тренд я уже назвала — использование культурного наследия в маркетинговых целях. Второй — руинирование. В последние годы это стало общим местом во многих проектах.

Еще недавно мы старались скрывать элементы, которые считались недоделанными. Сейчас на смену этому подходу пришло понятие «аутентичность». Раньше нам было сложно принять сам факт старения. Теперь отношение ко времени стало более спокойным, даже романтичным.

У заказчиков есть похожий запрос, что позволяет нам проводить эксперименты на разных объектах. Мы стараемся остановить разрушение, укрепить элементы и одновременно показать их посетителю, фактически музеефицируя такие фрагменты. При этом нельзя просто оставить руинированный интерьер как есть, нужно собрать его в целостную композицию. Иначе возникает ощущение заброшенности. Это совсем не то же самое, что аутентичность. 

Когда мы видим, что старое осталось старым, но сохранило свои качества и характеристики, это работает. А когда перед нами заброшенное пространство, которое пытаются выдать за художественное высказывание, публика очень хорошо чувствует разницу.

Создатели таких пространств наверняка сказали бы, что они сторонники европейской, а не ленинградской школы реставрации и вдохновлялись Колизеем, а не Петергофом.

Европейская школа реставрации не всегда предполагает консервацию руин. В Германии, например, многие города были восстановлены практически в том виде, в каком существовали до Второй мировой войны. Колизей — совсем другой случай: это памятник настолько далекой эпохи, что нам достаточно воспринимать его таким, каким оно есть, как свидетеля своего времени. 

А вам какой подход ближе?

Мне, как реставратору, который учился в Петербурге, ближе методика полного восстановления памятника. Я не чураюсь и советского периода — не вижу в нем ничего зазорного. Мне нравится это соединение, это напластование времени.

Важно разобраться, что происходило со зданием на разных этапах его существования. Если реставратор понимает, что с ним произошло в тот или иной период и располагает достаточными доказательствами, он обязан восстановить целостное восприятие памятника. Если нет, лучшее, что можно сделать, — ничего не трогать. Возможно, потом придет другой реставратор, который познает первоначальный замысел. 

Насколько тренд на руинирование завязан на коммерции именно в России? Это действительно забота об истории или просто дешевле?

Все зависит от целей проекта. В Доме Радио, например, есть элементы консервации, и объем усилий, который на них тратятся, сопоставим с классической реставрацией. При этом мы знаем примеры, когда со зданием ничего не делают. Поначалу они гремели, но со временем пришло понимание, что хорошо бы привести все в порядок. Вау-эффект проходит, остается ощущение заброшенности. А вот если потратить время и силы, это может стать билетом в вечность — и для памятника, и для его владельца, и для реставратора. 

Давайте вернемся к другим трендам.

Да, третий тренд — это натуральные материалы. То ли мы стали богаче, то ли начали смотреть в будущее, ориентируясь не только на прибыль, но я все чаще замечаю, что в реставрации используют дерево, стекло, камень, металл, различные штукатурки. Причем не только в работе с отдельными элементами, но и в масштабе всего здания.

Заказчики стали больше думать об экономике проекта в долгосрочной перспективе. Вместо пластиковых окон устанавливают деревянные, вместо линолеума стелят паркет. Постепенно натуральные материалы становятся более доступными: развивается рынок, растет конкуренция, и производители уже не могут бесконечно завышать цены.

Последний тренд — мы стали уделять внимание всем интерьерам здания. В памятнике есть КГИОПовская часть, где все должно блестеть как в музее, а есть коридоры и прочие пространства, которые не входят в предмет охраны — там все проще и дешевле. Отношение к таким помещениям стремительно меняется. Заказчик хочет, чтобы каждый квадратный метр работал на него — и в плане аренды, и в плане репутации.

О «редком ощущении» на стройке и зине для зумеров 

Есть мнение, что в Петербурге не хватает реставраторов. Это реальный кризис или миф, который удобно повторять, когда что-то идет не так?

Реставраторов действительно очень мало. Есть уникальные технологии, которыми раньше владели целые артели и мануфактуры, а сейчас — буквально несколько человек на всю Россию. Общество и государство пытаются обучать новых специалистов — например, появляются молодые лепщики. Но попробуйте найти молодых реставраторов по дереву.

Кроме того, мастерство требует времени: нужно поработать на разных объектах и накопить опыт. В этом и заключается одна из главных проблем: специалисты уходят, а смена не приходит. В этом плане радует, что появляются низовые инициативы, когда на волонтерских началах осваивают ремесло. Чем больше людей через это проходит, тем больше шансов сохранить уникальные навыки. 

В какую сферу реставрации податься молодому специалисту, чтобы не прогадать?

Сейчас большой спрос на тех, кто умеет работать с комплексными проектам. Хороший генподрядчик — это востребованная и перспективная профессия, в том числе в реставрации. Если не хочется становиться столяром или осваивать узкое ремесло, можно попробовать себя в этой роли. Стройка вообще дает редкое ощущение осязаемого результата: ты понимаешь, чем занимаешься, видишь итог работы. Вот дом стоял разрушенный, а вот он уже отреставрирован. Поэтому я призываю всех работать в этой сфере. 

Вы работаете над зином о реставрации. Расскажите подробнее об этом проекте.

Мы с партнером увлеклись зинами и в какой-то момент решили, что надо сделать свой. Я перебирала личную библиотеку, нашла коробку с книгами по реставрации и подумала: странно, в моей профессии столько всего происходит, а современных изданий практически нет. Есть статьи и журналы, посвященные конкретным темам, но нет книги, где были бы систематизированы все знания.

Единственный, на мой взгляд, полноценный учебник по реставрации написал Сергей Подъяпольский. Он очень понятный, хорошо структурированный и доступно рассказывает об истории нашей профессии. А история эта, кстати, не такая уж длинная — реставрации как науке всего около двухсот лет.

С тех пор накопился большой опыт, сменилось несколько подходов, но в доступной форме об этом по-прежнему написано очень мало. Поэтому нам захотелось сделать своего рода историю реставрации для зумеров: с хорошим дизайном, понятной версткой и современным языком.

По сути, мы берем за основу учебник Сергея Подъяпольского и делаем более современную адаптацию. Это такой оммаж его работе с добавлением ключевых событий за последние пятьдесят лет. Сейчас привлекаем авторов, которые пишут тексты на разные темы. О сроках выхода зина пока говорить рано. 

Представим, что у вас появилась возможность восстановить утраченное здание Петербурга — без ограничений по бюджету, времени и бюрократии. Что бы вы выбрали?

Я бы воссоздала церковь на Сенной площади. Мне кажется, что композиция Сенной площади умерла вместе со сносом этой церкви. Ее утрата и строительство торговых центров — звенья одной цепи, которые привели к упадку и маргинализации этого места.

Сейчас ситуация стала лучше: снесли ларьки, провели благоустройство. Мы видим, что Сенная площадь постепенно меняется. Но я уверена, что воссоздание церкви сделало бы ее гораздо более цельной.

Мне вообще близка идея восстановления утраченных храмов, потому что именно их исчезновение привело к распаду многих архитектурных ансамблей Петербурга.