Сооснователь KGallery Владимир Березовский — Кристине Березовской про дар коллекционирования: «Это как музыкальный слух: он либо тебе дан, либо нет»

«Целых двадцать лет мы шли к тому, чтобы показать коллекцию Куниных целиком»

КРИСТИНА: Выставка «Последнее закрытое собрание. Коллекция Куниных» в KGallery стала суперхитом, и это понятно: 70 работ одного только Александра Бенуа, которых никто никогда не видел. Пожалуй, это единственная частная коллекция в России, которая была собрана век назад и сохранилась в неизменном виде, причем большинство произведений за сто с лишним лет ни разу не покидали стен квартиры. Скажи, почему владельцы коллекций классического искусства, не в пример обладателям современного искусства, так неохотно их показывают?

ВЛАДИМИР: Такие коллекционеры в Ленинграде всегда составляли узкий круг от силы человек десять. Допускали в него буквально единиц. Как минимум из соображений безопасности: сигнализацию в советское время проводили только тем, кто вставал на государственный учет: было несколько случаев ограблений домов коллекционеров. Парадокс в том, что чем больше работ ты показываешь, тем безопаснее: если украдут вещь с понятным провенансом, что с ней делать? Кто это купит?

КРИСТИНА: Это стали понимать. И ведь именно ты повлиял на то, что коллекционеры выходят из тени, становятся более открытыми и охотнее дают работы на выставки.

ВЛАДИМИР: Да, ведь часто хочется показать свои вещи, которые ты собирал долгие годы. Ситуация стала меняться после того, как я предложил Русскому музею сделать проект «Три петербургские коллекции», где в 2019 году впервые показали частные семейные собрания — Палеевых, Наумовых и наше, Березовских. Был большой резонанс. Многие работы — от Айвазовского и Кустодиева до Фалька и Альтмана — публика увидела впервые.

КРИСТИНА: Кстати, как минимум один член нашей семьи был против такого «опубличивания».

ВЛАДИМИР: Да, твоя мама. Но именно та выставка в Русском музее запустила процессы, которые сделали возможным показ коллекции Якова и Александры Куниных в KGallery. Юрий Вадимович Кунин, который унаследовал и полностью сохранил собрание семьи, приходил в Русский музей много раз, задавал вопросы, удивляясь, что, оказывается, искусству из частных коллекций можно дать второе дыхание, демонстрировать его зрителю. Ведь раньше это было не только не принято, но считалось почти невозможным. Иногда коллекционеры показывали свои вещи в музеях, но в каталогах и на этикетаже никогда не указывали фамилию владельца. В KGallery мы сделали это обязательным, и теперь это обычная практика для всех институций. Так вот, я пригласил Юрия Вадимовича к нам на выставку «Петербург — Париж. Юрий Анненков. Мирон Шерлинг. Борис Григорьев». Мы разговорились, он заметил, что у него тоже есть неплохой Анненков, — и нехотя дал нам на экспозицию два рисунка. Так мы начали общаться, ходить друг к другу в гости, и уже гораздо легче на следующую выставку KGallery получила от него две работы Рериха. А на экспозицию Петрова-Водкина — и вовсе три знаковые работы. А ведь когда мы только открывали КGallery и я раздобыл телефон Куниных, чтобы попросить живопись Бориса Григорьева, он мне решительно отказал, сказав, что и музеям почти ничего не дает. Получается, целых двадцать лет мы шли к тому, чтобы показать его коллекцию целиком.

КРИСТИНА: Более того, восстановили ее историческую целостность: в экспозицию вошла единственная проданная за сто лет работа портрет первой российской профессиональной галеристки Надежды Добычиной, которая помогала Куниным составлять коллекцию.

ВЛАДИМИР: Удивительно, что эта работа Константина Сомова в итоге оказалась в собрании нашей семьи. Яков Карпович Кунин когда-то расстался с ним, чтобы его сын смог достойно отпраздновать свадьбу. Причем продал сыну Добычиной в их семье я его и купил.

КРИСТИНА: Можно ли сказать, что KGallery стала первой частной галереей, где показывают искусство из коллекций музеев?

ВЛАДИМИР: В Петербурге — да. Это результат сложившейся репутации и многолетнего сотрудничества — наша выставка «Кустодиев» в 2020 году была составлена процентов на шестьдесят именно из таких работ. Но и я ведь тоже никогда не отказывал музеям.

КРИСТИНА: Прямо никогда? А вот недавно был случай...

ВЛАДИМИР: Ладно, был. Но просили надолго и далеко. А я не могу отдавать надолго, привык! Буду слишком скучать. Вот весной в «Манеже» закончилась выставка «Все Бенуа — всё Бенуа» — мы не только отправили на нее вещи из нашей коллекции, но и сделали каталог. Мне вообще очень нравится издательская деятельность: каждый наш проект сопровождается хорошим изданием, который мы обязательно отправляем во все крупные библиотеки.

КРИСТИНА: Ты продолжаешь показывать частные коллекции: в июле в KGallery приедет еще одно почти неизвестное раньше петербургское собрание.

ВЛАДИМИР: Да, этот проект посвящен творческой династии Татьяны Шишмаревой и Василия Власова, графиков и книжных иллюстраторов, учеников Владимира Лебедева. Его инициатором стала внучка художников. Мы с ней начали внимательно изучать наследие семьи и оказалось, что у Шишмаревой и Власова была небольшая личная коллекция: что-то они покупали сами, многое им дарили друзья и коллеги по знаменитому «Детгизу». Достали какие-то папки, куда никто давным-давно не заглядывал. А я заглянул. И увидел ранние рисунки Владимира Лебедева, о которых мечтал всю жизнь и нигде не мог найти. Обнаружил два рисунка Бориса Григорьева, целый архив Николая Лапшина — когда художник умер в блокаду, Власов забрал работы к себе домой, чтобы они не пропали. А еще с ним приключилась такая история: в четырнадцать лет Василий Власов трудился подмастерьем у Репина, растирал ему краски в его доме в Куоккале. И однажды Илья Ефимович сказал: поезжай-ка ты на заброшенную дачу Валентина Серова (она находилась чуть дальше по берегу Финского залива, сейчас это место называется Смолячково), посмотри, может, что-то там осталось. Власов поехал. Дом был в совершенно жутком состоянии — без окон, без дверей, но в каких-то обрывках обоев он действительно нашел рисунок Валентина Серова. Все это мы и покажем летом. Потом готовим совместную выставку Серова и Коровина. А после сделаем очень необычный проект, предполагаю, что он станет сенсацией: будут несколько неизвестных шедевров из собрания писателя Даниила Гранина. И уже обсуждаем 2027 год, думаем про русский символизм: творческое объединение «Голубая роза» и вот это всё. Так что планов — громадье! За все современное у нас отвечаешь ты, а я вот по классическому искусству.

КРИСТИНА: Звучит так гладко, как будто мы вообще не спорим по поводу галереи. А помнишь, когда наши молодые кураторы задумали междисциплинарный проект про оттепель «Долгая счастливая жизнь», который открылся сразу после «Коллекции Куниных»? Ты сказал, что к нам никто не придет! Никто!..

ВЛАДИМИР: Ошибался, да. Признаю! Меня искренне удивляет такой интерес юных людей к шестидесятым годам ХХ века. Наверное, с чем-то они там совпадают.

«Братья Ржевские дали мне импульс к изучению истории искусства — они продали мне подделку»

КРИСТИНА: А как ты сам вошел в этот сложноустроенный мир коллекционеров?

ВЛАДИМИР: Искусство всегда меня окружало. Что-то собирал мой дед, музыкант Николай Дмитриевич Березовский. Мой отчим — знаменитый ученый-физик, член-корреспондент Академии наук Владимир Антонович Павленко — тоже понемногу приобретал. В определенных кругах — профессуры, интеллигенции — это считалось хорошим тоном. А потом мне в наследство от нашей родственницы Лидии Николаевны Угловской, внучатой племянницы пейзажиста Станислава Жуковского, досталась небольшая коллекция, где были работы самого Жуковского и художников его круга: Николая Дубовского, Аркадия Рылова, Валентина Серова и Евгения Лансере. Сам я тогда работал в Балтийском морском пароходстве — градообразующем предприятии с довольно высокими зарплатами. Если удавалось выйти в рейс, то можно было заработать прямо-таки большие деньги. И тратить, в общем-то, их было некуда: в СССР на семью разрешалась одна квартира, один дачный участок, одна машина. Так я и начал покупать искусство.

КРИСТИНА: Но тогда ведь не существовало арт-рынка: ни аукционов, ни галерей. Где ты все это находил?

ВЛАДИМИР: Действительно, в комиссионных и антикварных магазинах попадались какие-то рисунки, но ничего впечатляющего. Я стал искать какие-то выходы, и бывший одноклассник Гриша Виленчик пригласил меня в гости к своему отцу, архитектору и коллекционеру Анатолию Максимовичу Виленчику. Там я впервые увидел шпалерную развеску — стены двух комнат в картинах снизу доверху. Искусство помещалось на каждом свободном сантиметре, включая ванные и туалетные комнаты. Меня это поразило. Были там хорошие вещи Зинаиды Серебряковой, Леонарда Туржанского, Исаака Бродского — Виленчик дружил с сыном художника Евгением. Эти работы сейчас, кстати, находятся в нашем собрании. Со временем Анатолий Максимович познакомил меня со всеми известными коллекционерами Петербурга. А началось все с легендарных братьев Ржевских.

КРИСТИНА: Которые в 1998 году передали в дар Русскому музею все свое собрание.

ВЛАДИМИР: Именно. Жили Иосиф и Яков Ржевские на улице Чайковского. Но прежде чем принять меня дома, они назначили встречу в Таврическом саду. Я был модный парень, пароходский, самое лучшее надел, чтобы произвести впечатление. И вот приходят два чудака. Было тепло, а они в зимних пальто, шапках-ушанках, полуразбитых ботах, каких-то коротких штанах, из-под которых кальсоны торчали. Зрелище удивительное. Мы поздоровались, представились. Посмотрели они на меня внимательно. А вечером Виленчик позвонил мне с вердиктом: я им показался.

КРИСТИНА: Что это значит — «показался» в переводе с коллекционерского языка? Одобрили?

ВЛАДИМИР: «Показался» — это некая сумма факторов. В том числе одобрили. Месяца через три Ржевские пригласили меня в гости. Я поднялся на третий этаж, позвонил. У Ржевских была система запуска в квартиру, как в дорогих ювелирных магазинах: открывается первая дверь, ты заходишь, она за тобой закрывается и ты оказываешься в тамбуре. И только после этого открывается вторая дверь. А почему? Потому что Ржевских неоднократно пытались ограбить. Все обошлось, но они были, конечно, напуганы. Так вот, открылась вторая дверь, и я обомлел: лакированный паркет, бронзовые часы начищены и горят золотом, аккуратная шпалерная развеска. Ржевские были краснодеревщики, реставраторы мебели — все отполировано, рамы идеальные. Такой был контраст с нашей встречей в Таврическом! А картины! Музей. Собственно, многое сейчас в Мраморном дворце и можно увидеть: «Ярмарку» Кустодиева, «Натюрморт» Машкова, Айвазовского…

КРИСТИНА: Ты уже тогда понимал всю уникальность этого собрания?

ВЛАДИМИР: Конечно. Но одной насмотренности мало, нужен опыт. Именно братья Ржевские дали мне импульс к глубокому изучению истории искусства. И весьма оригинальным способом — они продали мне подделку. По музеям я, конечно, ходил, но сказать, что был прямо погружен в тему, нельзя: как любого нормального молодого человека меня больше интересовали девушки, спорт и прочие развлечения. И как-то в очередной раз в гостях у Ржевских я осторожно поинтересовался, не хотят ли они что-нибудь продать. Они подумали и предложили мне пейзаж Похитонова — я о его работе мечтал, редкий художник, последователь барбизонской школы. Поначалу я интересовался передвижниками.

КРИСТИНА: То есть продажи совершались в основном частным образом?

ВЛАДИМИР: Да, где еще можно было достать Похитонова? Нигде. Они предложили, я тут же схватил, отдал деньги и счастливо умчался. Но меня терзало какое-то смутное сомнение. Я стал изучать Похитонова и в одном из альбомов с репродукциями увидел точно такую же, как у меня, работу в собрании Новгородского музея. Тут я задумался. Нашел выход на экспертизу Русского музея — оказалось, мой Похитонов — новодел. Позвонил братьям: вот какая история неприятная, вы, наверное, не знали. А ­ Иосиф ответил: «Неужели, Володя, вы предполагали, что мы вам за эту сумму продадим настоящего Похитонова?» Говорит, вы приходите, побеседуем. Я пришел, Ржевские мне вернули деньги. Это был очень хороший урок. Я понял, что без фундаментальных знаний бессмысленно и бесполезно лезть в эту сферу. Года два, наверное, ничего не покупал. Засел за книги, ходил в Публичку, в запасники, изучал старые журналы, обрастал связями в музейном мире. Буквально — завелся! Это даже была не страсть коллекционера: задело, что меня как дурачка провели.

«В нашей коллекции могло быть “Купание красного коня” Петрова-Водкина и “Похищение Европы” Серова»

КРИСТИНА: Специалистов с насмотренностью и знаниями много, а коллекции музейного уровня удается собрать единицам? Как это получилось у тебя?

ВЛАДИМИР: Об этом хорошо написал в своих мемуарах ленинградский искусствовед и обладатель одной из лучших коллекций Соломон Шустер: можно смотреть сколько угодно и читать сколько угодно, но не у каждого «есть глаз». Понимаешь? Это как музыкальный слух: он либо тебе дан, либо нет.

КРИСТИНА: Режиссер Сергей Соловьев, друживший с Шустером, в своей книге описывает случай, как они в начале ­ 1990-х зашли в антикварку на Большой Морской и купили фарфоровую пару «Черт и роза» мирискусника Сергея Чехонина за смешные деньги, потому что там не определили автора и чуть ли не на комиссию эти чашку и блюдце взяли. Такие чудеса еще возможны в наше время?

ВЛАДИМИР: Я был знаком и Соловьевым, и с Шустером, кстати. В 1990-х, конечно, чудес было кратно больше. Меня всегда удивляло, что антиквары в музеи особенно не ходят и книжек не читают, поэтому можно было наткнуться на уникальные вещи почти за бесценок. Но и сейчас чудеса случаются. Буквально на днях зашел я в антикварный магазинчик на площади Искусств, просто так заглянул, по дороге из корпуса Бенуа домой. А там прямо на прилавке рисунок валяется. Дама-приемщица говорит: «Да почеркушка какая-то, только что принесли». — «Ну, сколько вы хотите?» — «Давайте 40 тысяч рублей». А это самый настоящий Рерих! Серия его финляндских этюдов — камни, мох. Или висел-висел в одном известном антикварном магазине пейзаж — никто на него не реагировал: пейзаж и пейзаж. А это был Сомов, причем я потом и провенанс установил: из семьи Анны Андреевны, сестры художника. Замечательная вещь! Но все привыкли что Сомов — это томные маркизы, поцелуи и так далее, а здесь просто Ораниенбаумский парк. Я руку Сомова сразу узнал и купил, конечно же. Но все равно, самые сокровища приобретаются у коллекционеров и их наследников, а не у антикваров.

КРИСТИНА: Почему сокровища так часто предлагают именно тебе?

ВЛАДИМИР: Потому что коллекционерам, а часто даже и наследникам, важно, где будет жить их работа. Про Березовских знают: мы не только ничего не перепродаем, но и устраиваем выставки, показываем людям искусство. Замечательные работы мне достались от семьи Чудновских, обладателей главной частной коллекции искусства в Ленинграде. Когда я впервые попал к ним в квартиру на Лесном проспекте, то был сражен — все увешано музейного уровня работами: Шагал, Фальк, Альтман, авангард, «Мир искусства», «Бубновый валет». Тогда я впервые понял, чего хочу сам. Я многим обязан этой замечательной семье, они уступили мне совершенные шедевры. Скажем, восхитительную живопись Павла Кузнецова «У водоема. Бухара» 1913 года. Я эту работу сразу отметил — она так тонко сделана, так «прикубичена» и размыта, что если на нее долго смотреть, то изображение как будто плывет. Я у нее замер и сам поплыл. Евгения Борисовна, вдова Чудновского, меня участливо спросила: «Что, кружится голова?» Я говорю: «Кружится». «Ну, посидите».

КРИСТИНА: Как будто мало «иметь глаз» и насмотренность. Есть еще резонанс: искусство само выбирает, к кому и к чему притягиваться. Отсюда и везение, и разная мистика, и внезапные находки. Что ты по этому поводу думаешь?

ВЛАДИМИР: Наверное, ты права. Меня многие — даже в семье — долгое время считали фантазером. Но если вдруг я начинаю страстно думать о какой-то картине или художнике, то это невероятным образом материализуется. Однажды у меня просто не выходил из головы Врубель. Вот бы мне хотя бы маленький его рисуночек! И братья Ржевские внезапно познакомили меня с наследником и хранителем архива художника-мирискусника, искусствоведа и коллекционера Степана Яремича. В результате нашего замечательного общения у меня оказалось пять рисунков Врубеля. Шестой, самый лучший, автопортрет художника, сейчас находится в Русском музее: его Вадим Данилевский тогда уступил братьем Ржевским.

КРИСТИНА: С фантастическими покупками мы разобрались. А что насчет неслучившихся?

ВЛАДИМИР: Скажу так: если пофантазировать, в нашей коллекции могли бы быть «Купание красного коня» Петрова-Водкина и «Похищение Европы» Серова. Я много лет дружил с Надеждой Григорьевной Симиной, наследницей знаменитой коллекции историка Сигизмунда Валка. Валк был близко знаком с Марией Федоровной, вдовой Петрова-Водкина, и однажды она неожиданно предложила ему купить «Купание красного коня». Сегодня в это почти невозможно поверить: сначала картину предложили музеям, но тогда музеям было запрещено приобретать авангард. Валк сразу согласился. Они договорились о сумме, он оставил задаток и уехал домой совершенно счастливый. Но на следующий день Мария Федоровна встретила его очень взволнованной: «Простите меня. После вас приехала коллекционер Кира Басевич, упала передо мной на колени и стала просить уступить картину ей». Так «Купание красного коня» ушло в другую коллекцию. Видимо, чувствуя себя виноватой, Мария Федоровна предложила Валку «Мельницу» и знаменитую «Девушку в красном платке». Он согласился. Но самое удивительное произошло уже на лестнице: она догнала его и подарила автопортрет Петрова-Водкина 1907 года — любимую работу самого художника, которую он написал в Париже в дни своей свадьбы. Наверное, это единственный автопортрет, где у Петрова-Водкина такое спокойное и счастливое лицо. На остальных он почти всегда тревожный, напряженный. «Мельница» и «Автопортрет» в итоге оказались в нашем собрании. Поэтому иногда я думаю: другой поворот судьбы — и «Купание красного коня» тоже висело бы у нас. С «Похищением Европы» Серова была другая история. Однажды мне позвонил московский приятель Валерий Бикшинский: «Володя, здесь продают Серова». Я сначала даже не поверил. Оказалось — «Похищение Европы». Картина, которая много лет висела в Третьяковской галерее, хотя принадлежала семье художника. Я в тот же день сел на поезд и поехал в Москву. Поселился в гостинице, и вечером Бикшинский принес мне картину. Она простояла у меня в номере целые сутки. Представляете: ты остаешься один на один с «Похищением Европы» Серова. Я почти не спал — ходил вокруг нее, смотрел, пытался понять, возможно ли вообще такое. Но цена была абсолютно неподъемной. Чтобы купить эту работу, мне пришлось бы продать квартиру и, наверное, вообще все, что у меня тогда было. В итоге я отказался. Хотя иногда думаю: при других обстоятельствах «Похищение Европы» тоже могла оказаться в нашем собрании.

КРИСТИНА: Ты обозначил для своей коллекции какие-то границы? Где твой интерес начинается и заканчивается?

ВЛАДИМИР: У меня есть ты, поэтому он не заканчивается. Ты ведь тоже покупаешь.

КРИСТИНА: Папа, ну что ты говоришь? Я покупаю современное искусство, тебя же оно вообще не волнует.

ВЛАДИМИР: Ладно, мой интерес заканчивается на авторах ленинградской группы «Одиннадцать» и газаневщине — нонконформистах 1960–1970-х. Я ведь приобрел самую большую коллекцию неформального искусства этого периода у профессора Анатолия Сидорова — почти три тысячи произведений. Из совсем современного — мы дружим с Анатолием Павловичем Белкиным, он прекрасный художник, у меня несколько его работ.

КРИСТИНА: У меня вот есть скульптура Белкина из его эрмитажного проекта «Карлики болот».

ВЛАДИМИР: Я же говорю, коллекция продолжает жить.

Текст: Ксения Гощицкая

Фото: Наталья Скворцова

Продюсер: Дарья Венгерская

Свет: Даниил Тарасов Skypoint

Ретушь: Софья Полякова

Ассистент продюсера: Алена Чиркова