Самый ожидаемый спектакль сезона «РЕВИЗОР с продолжением» (ближайшие показы 17 марта и 2 апреля!) — это уже одиннадцатая в истории Александринского театра (и четвертая в биографии режиссера Валерия Фокина!) версия гоголевской комедии. Авторы обещали размах, эффектные визуальные решения, множество музыки и фаворита театрального Петербурга Тихона Жизневского в роли Хлестакова. Какой постановка получилась на самом деле? И почему она ставит драматичный диагноз современности? Рассказывает театровед Наталия Эфендиева.
У гоголевской пьесы счастливая сценическая история. Комедия, написанная 190 лет назад, оказалась воистину бессмертной: ее ставили в императорской России, во времена СССР и в постсоветский период. На первых порах сюжет трактовали как водевиль, убирая на второй план сатирический посыл, заложенный Гоголем. В новой — то есть постреволюционной — истории отечественного театра значимыми стали две постановки: в 1921-м в МХТ своего «Ревизора» показал Константин Станиславский, отдав роль Хлестакова молодому Михаилу Чехову. В 1926-м — Всеволод Мейерхольд в ГосТИМе, где мнимого инспектора сыграл Эраст Гарин. Оба спектакля произвели фурор и чуть погодя вошли во все театральные учебники. Позже к гоголевскому тексту обращались Захава, Попов, Товстоногов, Плучек.
Валерий Фокин впервые поставил эту пьесу в 1980-м в Лодзи, в 1983-м — в «Современнике» с Валентином Гафтом и Василием Мищенко. Третий вариант появился в 2002-м, в год вступления режиссера в должность худрука Александринского театра. И, наконец, в пору двойного юбилея — 190-летия самой первой постановки и 100-летия мейерхольдовской — теперь уже президент театра представил четвертую версию. Ни революционным, ни инфернальным новый спектакль не назвать, как ни крути. Зато в нем язвительно и даже саркастически констатируются драматичные (хотя все еще хочется надеяться, нефатальные!) перемены в театре и не только.
За роскошными бордовыми портьерами — не сцена, декорации и актеры, а еще один занавес, копия того, что в 1832-м по заказу написал немецкий художник и декоратор Карл Вильгельм Гропиус (аккурат к открытию нового здания работы Росси!). Недолго поколыхавшись, и этот барьер между зрителями и сценой исчезает, а за ним открывается портал в отдаленное прошлое: во времена Гоголя и Булгарина, Дубельта и Бенкендорфа. Сценография состоит из компактной выгородки с нарисованными стенами, окнами и картинами (художник Алексей Трегубов!). Трехмерность оставили лишь артистам и мебели. Размякшие, будто тряпичные куклы, чиновники оживают лишь с появлением Сквозник-Дмухановского, то есть Городничего. Его снова, как и четверть века назад, играет Сергей Паршин. Отчего, конечно, возникает дежавю. Когда же на сцене появляется Елена Зимина (дочка Городничего!), чью роль она исполняла в постановке четвертьвековой давности, ощущение повтора кратно усиливается.
Актерская речь артикулирована, жесты точны и выверены, мизансцены подчеркнуто, даже вызывающе статичны. Гротескный грим, накладные парики, усы, бороды, бакенбарды, мешковато сидящие костюмы и платья попугаистых оттенков — и вот вам привет из 1836-го и 1926-го одновременно. Все в этом спектакле согласно, так сказать, прейскуранту: чиновники смешны и жалки в вороватости и желании откупиться взятками от вероятных последствий; комичен дуэт Бобчинского (Иван Ефремов) и Добчинского (Владимир Минахин) — одинаковых с лица, одежды и повадок; забавно милы Анна Андреевна (отличная Марина Рослова) и Марья Антоновна. Хотя чертовщинки режиссер время от времени все-таки подпускает: то трактирный половой окажется обладателем гоголевской внешности, то вдруг возникнет лихой гусар (Дарья Клименко) и примет облик Пушкина. Но все эти трюки — в рамках известных правил игры.
Конечно же, публика с нетерпением ждала своего любимца Тихона Жизневского. Для актера, обладающего статью и героической внешностью, роль мелкого петербургского чиновника — бесспорный вызов. Жизневский в новом для себя амплуа надежд не обманывает: его Хлестаков обходителен, обезоруживающе очарователен и действительно легок в мыслях и поступках. Вертопрах и фитюлька, иначе и не скажешь.
Финальная сцена для Валерия Фокина значима так же, как и для Мейерхольда: окаменевшие от ужаса герои сохраняют свое положение почти полторы минуты, как и задумал драматург Гоголь. «Ревизор»-1926 заканчивался «передачей» этого эпизода куклам, которые могли стоять сколь угодно долго. Для «Ревизора»-2026 режиссер придумал эпилог, сделанный в прямолинейной манере «Камеди Клаба». На сцену поднимается комиссия в лице высокодуховных критикесс (Мария Кузнецова и Янина Лакоба), члена общественного совета по культуре (Александр Лушин) и, вероятно, какого-то значительного лица (Ефим Роднев), до поры до времени молча маячащего позади коллег. Это и есть «продолжение», заявленное в названии спектакля.
С одной стороны, игривое водевильное зрелище, разыгрываемое без малого три часа, диссонирует со сделанной в лоб пародией на разборы и обсуждения постановок. А с другой — Валерий Фокин в определенном смысле ставит диагноз даже не столько современному театру, сколько нынешней жизни вообще. Спектакль сделан так, словно не было в отечественном театре предыдущих ста лет с его эстетическими и содержательными открытиями. Можно подумать, что не существовало Станиславского и Мейерхольда, Эфроса и Любимова, Товстоногова и Плучека, Додина и Бутусова, Театра.doc и документальной драматургии, экспериментов с формами, новых тем и героев, а также театральных фестивалей, доказывающих, как безгранично и разнообразно искусство.
Время в новом «Ревизоре», будто застыло. Все обнулилось, исчезло, откатилось к дорежиссерскому театру, и потому критикессы, сыпящие со сцены терминами и определениями, в растерянности. Они-то шли с расчетом увидеть нечто удивительное, а им показали спектакль-экспонат или реконструкцию из эпохи Николая I. И от мысли, что участие режиссера может вновь свестись лишь к тому, чтобы распределить артистов на роли и развести мизансцены, а про любое отступление от правил придется забыть, становится по-настоящему страшно.
Текст: Наталия Эфендиева
16+, подробнее о спектакле читайте здесь.
Комментарии (0)