Владимир Лисовский — наше всё в истории архитектуры, автор бестселлера «Три века истории Санкт-Петербурга» — о том, как полюбить модернизм и нужно ли сохранять его памятники

Лисовский: Модернизм возник на окраинах, которые были объявлены бывшими (ведь в социалистическом городе, тем более в таком, как Ленинград, их быть не могло).

Окраины преобразовывали в современные с помощью модернистских приемов. Причем довольно быстро. Глядя назад, можно сказать, что с 1950–1955 годов до конца 1960-х они уже сформировались, дав квартиры огромному количеству людей.

Как их тогда воспринимали? Тут в пользу окраин ничего сказать не могу. Я их воспринимал плохо: они были эталоном если не уродства, то какой-то недоделанности, недотепанности. Короче говоря, массовая жилая архитектура того времени, а это главное детище модернизма, воспринималась прежде всего негативно.

Прошло много лет, прежде чем кварталы новостроек приобрели человеческий вид. В том числе благодаря озеленению. Этот процесс я тоже наблюдал, так как сам был жителем одного из таких районов — Московского. Мне до сих пор там нравится. Я с удовольствием выхожу из дома и попадаю в настоящий парк: не надо ехать ни в Павловск, ни в Царское Село.

Отнюдь не только кварталы новостроек олицетворяют модернизм и даже, может быть, не столько они. В первую очередь он проявил себя в уникальных сооружениях: Финляндский вокзал, ТЮЗ, Большой концертный зал «Октябрьский», Дворец молодежи. Именно эти здания выявляют все особенности стиля, а не массовое тиражированное жилье. Но и к ним отношение всякое было.

Лишь постепенно, в течение десятилетий, люди, наверное, привыкали. Привычка — вторая натура: она очень много значит для человека. Благодаря привычке и умению как-то вживаться в среду, делаться ей угодными мы становимся частью этой среды. Тогда возникает контакт, открываются ранее не замеченные стороны. И может даже показаться, что какие-то здания, выражаясь искусствоведчески, обладают положительным эстетическим потенциалом.

В каждом конкретном случае об этом надо говорить отдельно. Сейчас я бы не хотел заниматься пообъектным анализом, но надеюсь, что среди тех, кто сегодня пришел сюда, и тех, кто живет в Петербурге, есть немало людей, которые почувствуют, что я говорю правду.

Мамлыга: Когда открываешь публикации начала XX века, уже сложно понять, почему модерн называли уродливым и декадентским стилем. Сейчас он стал своего рода общей конвенцией. Что же касается модернизма, здания шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых до сих пор не кажутся многим красивыми. Как бы вы объяснили этим людям, в чем же здесь эстетика?

Лисовский: Я не берусь этого сделать. Скорее примкну к тем, кто говорит, что модерн — уродливый, декадентский, никуда не годный стиль, которому не место в Петербурге. Так к нему относились в начале XX века, и, строго говоря, ничего не изменилось — он остается таким же трудноперевариваемым.

Однако если переваривать модерн в течение по крайней мере двух столетий, заниматься изучением его истории, читать биографии зодчих, которые создавали здания в этом стиле, то хитросплетение линий и свобода формообразования начинают восхищать. Что особенно чувствуется на фоне старого Петербурга, который в эпоху эклектики в этом отношении был стеснен. Модерн раскрыл возможности овладения пространством, показал их как положительную сторону, которая стала одной из составляющих красоты самого стиля.

Вообще слово «красота»... Мы его часто употребляем, но значительная доля содержания, заключенная в нем, носит обывательский характер. Красота — это спутник повседневной жизни. Мы привыкли: вот красивая девушка, а вот красивая чашка. А чтобы сказать, что здание красивое, надо быть подкованным более обстоятельно. Так что слово «красота» не очень подходит к архитектуре, хотя порой без него не обойтись.

В искусствоведческих трудах применяются другие определения. Ну, скажем, шкала «прекрасное — безобразное». Вот два полюса, которые эстетика признает как научные определения. А градации, которые заключаются между этими понятиями, бесконечны. И их можно найти практически в любом произведении архитектуры.

Возвращаясь к модерну, в его случае эффект привыкания, конечно, сильно сказался. А вот с модернизмом — скажем, с конструктивизмом двадцатых-тридцатых годов и с послевоенной волной — дела обстоят сложнее. Действительно есть люди, которые по-прежнему не принимают модернизм. И я — опять-таки боюсь разочаровать присутствующих — пожалуй, с ними соглашусь. Модернизм прекрасен, но в бумажном варианте.

Чтобы понять, что модернисты довоенного и послевоенного поколений хотели сказать, надо полистать журналы и издания, где опубликованы те или иные проекты в этом стиле. Эти чертежи завораживают иногда так, что мурашки по коже. Первый признак того, что вас тронуло то, что вы увидели. Это вещь, которую можно назвать красивой.

А когда с листов замысел переходит в натуру, очень многое теряется. Особенно часто это происходило в Советском Союзе. Материалы не те, качество работ не то, нет строительной культуры. Тяп-ляп решаются градостроительные вопросы. Да и строятся эти здания там, где им явно стоять не следовало бы. Поэтому получается и хорошо, и плохо. Вот такая живая натура. Среди людей тоже трудно найти идеальную фигуру. У каждого есть какая-нибудь соринка. В архитектуре то же самое.

Мамлыга: Есть мнение, что те, кто занимался модернизмом в послевоенный период, продолжили тот полет мысли, который начали архитекторы-авангардисты. Что это было органическое продолжение того, что насильственно прервали в тридцатые годы. Что вы об этом думаете?

Лисовский: Я всецело поддерживаю эту точку зрения. Модернизм един. Я не хотел вдаваться в такие сложности, но уж раз зашел разговор, надо сказать, что я представляю себе под этим словом. Для меня это совокупность направлений, которые не считают себя связанными с классическим и любым другим прошлым, то есть отвергают традиции.

Это особенно заметно именно по тому, что делали у нас. Ленинград, Петербург — город, выросший на классической традиции. А когда модернисты стали заявлять о себе, эта традиция стала мешать, и от нее нужно было освободиться. Как разрешился этот конфликт? По-разному, но таковым было требование времени, самой жизни, хотя очень суровое и жестокое. И слава богу, что ситуацию не довели до полного соответствия этому требованию.

Еще раз подчеркну: модернизм — это все, что не совпадает с так называемой классикой. Те же новостройки шестидесятых годов. Строчная и пунктирная застройка, то есть жестко поставленные по геометрической схеме дома в виде параллелепипедов с гладкими поверхностями и четко обозначенными ребрами — это прямое продолжение того, что изобрели модернисты двадцатых-тридцатых годов.

Вторая волна модернизма в этом отношении продолжает первую. Может быть, на более высоком художественном уровне, в том смысле, что научились и с материалом работать, и конструкции стали намного лучше, и внешний вид зданий уже не отталкивал и не пугал облупившимися кусками и подтеками. Достаточно приехать куда-нибудь на Парнас и посмотреть: дома там прекрасные, хотя район в целом… Я не знаю, может быть, он кого-то привлекает, но меня — нет. А ведь это тоже модернизм.

Мамлыга: Вы много лет профессионально занимались охраной памятников. Как вы смотрите на проблему сохранения модернистских зданий, учитывая те сложности, о которых уже говорили, — например, качество материалов и отношение людей? Стоит ли ожидать каких-то изменений, например со стороны городских властей?

Лисовский: Целый ряд памятников модернизма, в том числе и в Петербурге, взят под охрану государства. Это своего рода результат общественного договора. Никаких верных рецептов отбора нет. Есть набор критериев, но и они не всегда оказываются пригодными для конкретного здания.

Причем, даже когда памятники берутся под охрану, это не гарантирует их сохранности. Для меня одна из наиболее скребущих душу утрат — Речной вокзал. Первоклассный пример второй волны модернизма, который потерян потому, что так захотела левая нога нового владельца.

Равноценная по вопиющести потеря — стадион имени Кирова. Ну как можно разрушить такой выдающийся памятник? Он стоял на рубеже модернизма и советской неоклассики, но от этого не становится хуже. Взяли и пустили под нож, а на его месте построили что-то, хоть и заслуживающее внимания, но с большим трудом.

Ну хорошо, разрушайте, но делайте вместо этого нечто такое, что по существу станет лучше потерянного. Вспомним тот же СКК. Простой по композиции памятник модернизма — классицизированного, петербургского — снесли, а на его месте построили какую-то кучу металлических стержней. Со временем, может быть, привыкнем, и покажется красивым, но вряд ли. Хотя по функциональным характеристикам новая арена превосходит старую и заслуживает всяческой поддержки.

Вот так объект за объектом возникают и положительные, и отрицательные эмоции, но памятники модернизма, безусловно, заслуживают охраны. Конечно, нужно внимательно работать с отбором, разрабатывать критерии, предъявлять такие аргументы, которые нельзя оспорить. Если все это будет, это пойдет на пользу и городу, и всей нашей культуре.

Бонус: анонсируем новую книгу Владимира Лисовского! В 1983 году вышла его работа «Ленинград. Районы новостроек» — одно из первых изданий, в котором осмыслялись послевоенное градостроительство и совсем еще молодая модернистская архитектура Ленинграда. Спустя более 40 лет автор возвращается к этой работе: значительно переработанная книга выйдет в конце 2026 года в издательстве «Коло». Ждем!