Как команда спектакля-застолья «Список Паперной» (Учитель! Павлович! Крестьянкин!) воссоздала вайб тусовок обэриутов?

Слово берут участники суперспектакля Константин Учитель, Борис Павлович и Дмитрий Крестьянкин.

Почему на «Списке Паперной» подпевают и плачут

«Список Паперной» — это спектакль-реконструкция обэриутских посиделок, в котором актеры и зрители вместе участвуют в застолье с песнями и тостами. Впервые «Список» сыграли на арт-фестивале «Сенокос» в Суздале в августе 2025-го, а после перенесли в кирпичные нефы пространства «Сообщество» в Новой Голландии. Как все сложилось?

УЧИТЕЛЬ: Пространство для «Списка Паперной» нужно было нетривиальное. У меня уже много лет была идея самого спектакля, а тут я увидел, как идет реставрация и реконструкция ГЭС на Нерли под Суздалем, — и подумал, что это идеальное место. А куратор Музея ОБЭРИУ Юлия Сенина очень быстро сосватала нас на суздальский фестиваль «Сенокос», который проводит творческое сообщество «МИРА Центр». После премьеры захотелось сохранить спектакль и играть его и в Петербурге. Необходимы были воздух, отсутствие сцены, длинный зал, акустика и огромное окно. Очевидно, Новая Голландия.

У спектакля мгновенные солдауты! Видела в соцсетях: зрители обижаются, что не успевают купить билеты. Чем объясните успех?

ПАВЛОВИЧ: Мы сделали вещь, от которой все кайфовали на фестивале в Суздале, — такое общее летнее приключение. Но то, что «Список» и в Петербурге стал хитом, неожиданно.

УЧИТЕЛЬ: Для меня нет. Ведь и другие спектакли распродавались за пять минут, как, например, «Разговоры беженцев» (основанный на тексте Брехта спектакль-­прогулку в наушниках играли на Финляндском вокзале в Петербурге и на Ленинградском в Москве, в Берлине и в других городах. — Прим. ред.). Впрочем, такого шума, несколько даже нездорового, все-таки раньше не было. Тут еще спасибо помогавшим со «Списком Паперной» «МИРА центру», Новой Голландии и Музею ОБЭРИУ, потому что это самые в хорошем смысле слова тусовочные точки истеблишмента.

ПАВЛОВИЧ: В «Списке Паперной» есть слагаемые, которые проверены в других проектах. Константин Александрович Учитель много лет занимается Хармсом и обэриутами. Мы уже выпускали спектакли-­застолья. И компания прекрасная.

УЧИТЕЛЬ: Я делаю довольно простые вещи, и всегда ловлю ощущение, что кто-то уже делал именно так. Но вроде бы нет. Тут история тоже простая: мы садимся за стол и начинаем веселить окружающих, а потом оказывается, что у нас не праздник, а поминки. На премьере все плакали, даже мужики взрослые, потому что история, конечно, страшная. Почти все герои «Списка Паперной» — Хармс, Олейников, Введенский и другие — погибли очень молодыми людьми. А какие-то были репрессированы, но позже освобождены, как Заболоцкий и Паперная.

Как правильно назвать формат «Списка Паперной»? Вы предупреждаете, что это не иммерсивный театр, хотя зрители, как и актеры, тоже участвуют в застолье.

ПАВЛОВИЧ: Под иммерсивным театром обычно понимают драматические постановки, где зрителю предлагается определенная роль. А «Список Паперной» не иммерсивный, а партиципаторный спектакль. Зритель участвует не как персонаж, а как свободный актор. И я как актер существую не в предложенной мне роли, а от себя: сам определяю, подпевать мне сегодня всем или не подпевать. На этом спектакле мы, команда «Списка», скорее отдыхаем. Чтобы сыграть в драматической постановке, нужно сильно упороться. А в «Списке Паперной» мы находимся со зрителями в одной лодке — не как носители текстов и песен, а как компанейские люди за столом.

КРЕСТЬЯНКИН: Когда актриса нашего спектакля Ксюша Плюснина читает в финале стихотворение, я могу заплакать. Люди вокруг понимают: я легализую их эмоции своими. И тоже разрешают себе слезы.

Как возник «Плохой театр» (спойлер: на семинарах Учителя)

Режиссерское образование есть у Бориса Павловича и у Дмитрия Крестьянкина, а у Константина Учителя нет. При этом именно Константин поставил «Список Паперной». Как у вас с субординацией на площадке?

УЧИТЕЛЬ: Я люблю Диму и Борю не только как режиссеров, но и как актеров. Мне с ними очень хорошо.

ПАВЛОВИЧ: У меня есть развернутый театроведческий комментарий по теме — это как раз укладывается в мои размышления о сильной и слабой позиции в режиссуре. Смотрите, сильная позиция заключается в том, что есть режиссер-­демиург, который придумал спектакль и его воплощает. Это человек, который знает, как должно быть. А есть слабая позиция, когда режиссер не выступает в качестве абсолютного первоначала, а организует ситуацию, внутри которой спектакль рождается сам. Константин Саныч преуспел во втором варианте значительно больше: в «Списке Паперной» есть идея, замысел и сценарий. Но нет намерения руководить творческим процессом. Как актер я могу пошутить в любом месте, и улыбаться тоже. Цель режиссера Учителя здесь — собрать компанию и поставить задачу, которая должна быть выполнена всеми вместе. Такой подход совсем не сформулирован в режиссерской методологии! Поэтому я сейчас пишу о нем книжку.

Играть у режиссера-­организатора: плюсы, минусы, подводные камни?

ПАВЛОВИЧ: А я вообще не чувствую себя артистом-­исполнителем в «Списке Паперной», в отличие, например, от спектакля «Что делать» у Андрея Могучего (постановка-­диспут по мотивам романа Чернышевского в БДТ, где Борис Павлович выступает в роли Автора: дает зрителям мета-комментарии и к тексту, и к происходящему на сцене. — Прим. ред.). Для Андрея важно, чтобы я был в той парадигме, которую он достаточно жестко выстроил. Если что-то не так, он вызовет меня на беседу и объяснит, собственно, что делать. Уважительно и в диалоге, но все же. Сильный режиссер не обязательно феодал. Хотя такое тоже бывает.

А если что-то идет не так в «Списке Паперной»? Воскликнет ли Константин «Не верю!»?

УЧИТЕЛЬ: Могу. Но у меня совершенно другие инструменты. Это связано с самим методом создания спектакля. У Крымова есть партитуры, у Фокина — большие альбомы, где показаны звук, свет, сцена. Я это тоже делаю, но иначе. Я же написал текст специально для этих актеров. И песни выбрал именно те, которые их должны раскрыть.

ПАВЛОВИЧ: Существует такое понятие, слегка пыльное, но вполне адекватное, — художественное руководство.

УЧИТЕЛЬ: У меня есть утомительная склонность: я генерирую идеи. Их очень много. И не всегда нужно самому их реализовывать, наверное. Я даже как-то вел у Бори и Димы семинар по созданию проектов!

КРЕСТЬЯНКИН: На семинарах Константина Александровича как раз и родился «Плохой театр» (независимый проект идеолога социального и нескучного театра Дмитрия Крестьянкина. — Прим. ред.). Это был 2016‑й — год, когда в Петербурге появилась куча театров: Социально-художественный, Новый императорский, Городской. Уже существовал пару лет «ЦЕХЪ». И мы видели, что у них все довольно трудно — и по деньгам, и по помещениям. Но каждый пытался при этом показать свои хорошие стороны. А мы решили опрокинуть эту концепцию: наоборот, сразу строиться на том, что у нас в «Плохом театре» все плохо. И это наше достояние. Еще меня волновала цена на театральные билеты. Я подумал, что должна где-то быть тотально бесплатная территория. Так возникла идея входа в «Плохой театр» по регистрации и добровольных донатов. Изначально казалось, что это нежизнеспособная штука. А сейчас она имеет большой отклик. Деньги, которые люди переводят, покрывают аренду и покупку новых костюмов. В какой-то момент у нас их оказалось даже больше, чем нам самим нужно. Тогда мы стали отдавать излишки другим театрам и на благотворительность. Играли в пользу «Адвиты» и «Ночлежки», а иногда просто решали, что доходы от сегодняшнего «Квадрата» (интерактивная дискотека-­сенсация под «Иванушек» о взрослении в 1990‑е. — Прим. ред.) пойдут на помощь конкретному тяжелобольному мальчику или девочке. В независимом театральном сообществе Петербурга отсутствует злая конкуренция. Мы друг друга рекламируем, помогаем. Один раз у нас отменилась площадка, и Малый театр кукол дал нам свою, Городской театр отгрузил все свои стулья, дым-машину дал театр «ЦЕХЪ», а детская студия — свои колонки.

Кто такой обэриут сегодня и почему Хармса ставил Уилсон

Почему сейчас так актуальны обэриуты? И кто из них каждому из вас ближе?

ПАВЛОВИЧ: Мне — Леонид Савельевич Липавский. Он не обэриут, а тот, кто принадлежал их кругу. Человек, который много философствовал и любил собирать компании. И у меня есть театральная компания «Разговоры». В «Списке Паперной» мы реконструируем как раз то, что делал Липавский, когда у него дома собирались все обэриуты, чтобы, например, составить новый словарь. Вот и мне очень близко их желание создать альтернативные принципы связей. Если тебе некомфортно в том контексте, который видишь вокруг, значит, спокойно можешь формировать свой собственный.

УЧИТЕЛЬ: А для меня роднее всех Даниил Иванович Хармс — пишу сейчас книжку про него и музыку. Наверное, «Список Паперной» возник в том числе в силу этого обстоятельства. Хармс вел дневниковые записи, фиксирующие бытовую реальность, описывал современную ему жизнь. Он и из этого ахматовского «сора» делает художество. Обэриуты вообще чутки к повседневности, им интересно заниматься барахлом. Я часто думаю, что люди как-то безвкусно погружаются в рутину. А хочется сохранять ощущение свежести восприятия мира. Вот едете вы по Троицкому мосту, а вам показывают одно из самых великих шоу в мире: Нева, облака, сквер у часовни. А большинство сидит в телефоне… Только маленькие дети, ну или старички внимательно смотрят, как дует ветер и распускаются почки.

Почему вообще сегодня к обэриутам столько внимания? Потому что они жили в тяжелых социально-­исторических условиях, почти безнадежных. И нашли даже не один, а много способов духовного выживания. Это актуальный урок для нас. Обэриуты — свободные люди в несвободную эпоху, люди, которые находятся в реальной жизни и одновременно в своем герметичном мире интеллектуальных или визионерских поисков.

КРЕСТЬЯНКИН: Я играл поэта Николая Заболоцкого в спектакле Бори «Исследование ужаса» (постановка по мотивам произведений «чинарей», домашнего содружества ленинградских поэтов и философов, получила спецпремию жюри на «Золотой маске» в 2020‑м. — Прим. ред.). Он самый как будто бы простой, из провинции. Как и я. Мне у Заболоцкого нравится пограничность. И реальность, и нереальность, и юмор, и философия рядом в этом «пограничье».

Про реальность и нереальность показателен ваш, Дима, спектакль в рамках проекта «Маршрут “Старухи”», который назывался «Раз, два, три! Ничего не произошло!».

КРЕСТЬЯНКИН: О, это удивительная история. Мы просто обозначили территорию в сквере Маяковского. Поставили пюпитр с надписью «Раз, два, три! Ничего не произошло!», как в обэриутской игре. А в итоге там целый день происходило вообще все. Приезжала машина фонда «Ночлежка», волонтеры раздавали еду бабушкам, и сорок старушек ели кашу на лавочках. Пришли дворники, начали ругаться с нами, потому что в спектакле тоже были дворники, только ряженые. И вот неряженые ряженых пытались поколотить. Потом появилась женщина-управляющая и отчитала нас, что мы якобы устроили митинг. То есть каждый наделял это место тем значением, которое было в его голове. И закончилось все скандалом: приехали журналисты, юристы, появился даже полицейский, который при этом не участвовал в конфликте, а просился, чтобы его взяли артистом в спектакль. Реальность наполнила место своими смыслами и оказалась гораздо более абсурдной, чем мы, театральные деятели, придумали.

УЧИТЕЛЬ: Вот это то, чем и я люблю заниматься: включать театр жизни в свой спектакль. Лишь часть режиссерской работы — мизансценирование и работа с актерами. Другая часть — исследование контекста жизненного. Это касается и «Списка Паперной». Например, надо рассадить актеров вперемежку со зрителями за столом так, чтобы между ними установилась связь.

ПАВЛОВИЧ: Если видим, что на противоположном конце стола людям грустно, начинаем пересаживаться.

Ценность обэриутов в том, что они сильно опередили свое время. Именно этот разлом социальный, временной, кризисный дал им возможность ощутить реальность на сто лет вперед.

КРЕСТЬЯНКИН: Может, и на триста.

ПАВЛОВИЧ: Обэриуты — феноменологи: поняли, как устроено соотношение вещей в мире. Ведь ты никогда не видишь, например, противоположную сторону дома. Ты всегда имеешь дело с частью вещи, а должен — с нею со всей. Поэтому реальное взаимодействие — это взаимодействие с невидимой частью. Потрясающе, что обэриуты слово в слово совпадают с формулировками Хайдеггера, которого, естественно, не могли читать. Они прорывались туда же, куда и передовая мировая философия. Поэтому и режиссер Боб Уилсон ставил «Старуху» Хармса, хотя ну что она ему?

Еще обэриуты как будто повторяли слоган Гуссерля «Назад к вещам!» — мы слишком погрязли в идеях. Вещь, говорит феноменология, не есть сумма ее свойств. Если мы скажем, что чашка фарфоровая, белая, ее профиль конусообразный и так далее, мы все равно упустим чашку. Потому что в этой чашке еще есть, например, лично моя радость. А мы все время ее недооцениваем. Заболоцкий в манифесте обэриутов призывает подойти к предмету и посмотреть «на него голыми глазами».

УЧИТЕЛЬ: Отсюда их детскость, да. Очистка глаз, и то же самое с ушами.

Как и почему театр начинается с рябины

Над чем работаете прямо сейчас?

ПАВЛОВИЧ: Над инклюзивной режиссерской лабораторией «Другой мотив / другой узор совместно с Домом Радио и фондом «Альма Матер». Хочется привлечь новых режиссеров к движению инклюзивного театра. В Петербурге есть несколько интересных коллективов, наша театральная компания «Разговоры» уже 12 лет здорово развивается, множество энтузиастов вокруг — актеров, социальных активистов. Но вот режиссеров, то есть лидеров с творческими идеями, категорически не хватает. Хочется показать инклюзивный театр как художественное пространство огромного потенциала. А так в этом сезоне в основном премьеры в других городах — в воронежском Никитинском театре спектакль «Ваша жестянка сломалась» по роману петербургского автора Аллы Горбуновой и лаборатория «Температура плавления» в Нижнем Тагиле.

УЧИТЕЛЬ: Я с артистом Денисом Золотаревым занимаюсь военными мемуарами профессора Николая Николаевича Никулина, выдающегося эрмитажного специалиста по Возрождению, участника войны. Это очень трудно. Но совершенно необходимо. И хочу с Димой Крестьянкиным сделать спектакль про поэта Бориса Слуцкого. Мы пока просто читаем, думаем. Он жил в Туле. А Дима, как известно, туляк.

КРЕСТЬЯНКИН: И мы не можем это просто так оставить. (Смеется.)

УЧИТЕЛЬ: Но вообще Я режиссер выходного дня.

КРЕСТЬЯНКИН: А я актер выходного дня. Как режиссер буду продолжать заниматься своими социальными проектами — «Бардак», где я работаю с ребятами из детских домов и приютов, и «Не зря», где мы с фондом Рrо Arte и БДТ делаем спектакли с незрячими людьми. В «Бардаке» решили поставить классику — «Войну и мир», в «Не зря» — готовим эскиз к «Борису Годунову». У меня всегда параллельно примерно семь проектов. Сейчас вот поеду в Ярославскую область делать спектакль в рамках «Волков-феста». Там есть деревня Ченцы, а в ней школа, которая последний год работает, потому что в деревне осталось всего пятнадцать человек. Она находится в здании, где когда-то жила графиня с мечтой открыть в нем театр. Мы подумали: прикольно исполнить желание графини и сделать спектакль с местными жителями. Есть понятие «театр горожан», а у нас получится «театр односельчан». Недавно в селе Кидекша в рамках подобного спектакля мы посадили аллею рябин. И они прижились.

УЧИТЕЛЬ: Буду скоро в Кидекше. Посмотрю, как там почки раскрываются.

Текст: Анастасия Принцева

Фото: Дмитрий Егоров

Продюсер: Дарья Венгерская

Свет: Федор Штоф Skypint

Ретушь: Софья Полякова

Ассистент продюсера: Алена Чиркова