Анна Михалкова: «Во мне много такого, что люди легко узнают в себе: земного и попросту бабского»

Измерила джоули и электронвольты обаяния Михалковой в «Полураспаде» киновед Лилия Шитенбург (автор портретных лонгридов-блокбастеров в журнале «Сеанс» и первой русскоязычной биографии Макса фон Сюдова!). Это у нее в киношколе «Сеанс» Анна два с половиной года училась смотреть кино «с карандашиком» и анализировала 120-минутный «Синдром Стендаля» Ардженто пять трехчасовых занятий.

Мы знаем ее с самого детства. С ее детства, не с нашего.

Маленькую девочку Аню снимал в своем документальном фильме «Анна: От 6 до 18» — сейчас бы это назвали, вероят­но, семейным видеопроектом — ее папа, знаменитый ре­жиссер Никита Михалков. Девочка годами отвечала на одни и те же вопросы. Все помнят один: «Скажи, ты любишь Роди­ну?» — спросил папа. И девочка Аня расстроилась.

Актриса Анна Михалкова больше не плачет в кадре не по сценарию, но стоит посмотреть на ее сегодняшних персо­нажей — «обычных женщин», нормальных женщин, забавных женщин, уморительно смешных женщин, несчастных жен­щин, влюбленных женщин, женщин–полицейских и воспи­тателей, врачей и проводниц, крестьянок и императриц, за­мужних женщин, совершенно незамужних женщин, мам, теть и даже бабушек, — как становится ясно, что Родину та девоч­ка любит. И Родина отвечает ей взаимностью.

В любых соцсетях, в любых зрительских чатах, даже са­мых неистовых, кто-нибудь обязательно заявит: «А мне Анна Михалкова нравится!» И градус дискуссий идет на спад, и все вдруг начинают мириться и соглашаться, дескать, да, хоро­шая артистка. А главное — своя. Анна действительно уму­дряется быть своей в самых разных обществах и временах, среди самых разных людей. Человеческое тепло — то, что так трудно имитировать, хотя многие стараются, — это совершен­но особый тип киногении, да и талант — особенный.

Анна всегда в работе. Недавно снялась в «Войне и мире» Сергея Урсуляка, а сейчас на экран выходит драма «По­лураспад». Сценарий написал один из самых интересных в сегодняшней отечественной киноиндустрии авторов Олег Маловичко (работал над «Троцким», «Химерой», «Нулевым па­циентом» и «Трассой»). А режиссером «Полураспада» стал Максим Свешников, еще будучи подростком покоривший продюсера Сергея Сельянова идеей анимационных филь­мов о трех богатырях и с тех пор снявший сериалы «Контей­нер», «Отель “Элеон”» и «Филатов». «Полураспад» — это история о Тоцких войсковых учениях с применением ядерного оружия в 1954 году. Через тридцать с лишним лет, во времена перестройки, журналистка по име­ни Надежда начинает вести свое собственное расследова­ние тех событий. Вот эту-то журналистку и играет Анна Ми­халкова. Прибавив ко всем титулам своих героинь еще один: бесстрашная женщина.

Давая это интервью, Анна сидит за рулем своей машины, переезжая со съемок на культурное мероприятие. Мы гово­рим онлайн, и связь часто прерывается.

«Ты никогда не знаешь, кто окажется в твоей жизни учителем»

Здравствуйте, Анна Никитична! От­куда и куда вы едете?

Здравствуйте! Я еду с проб к новому филь­му — названия не скажу, слишком рано. Сегодня целый день там делали прически немыслимые, в общем, что-то экстрава­гантное. Разнообразна моя творческая карьера, как говорится.

Мы хотели с тобой поговорить сегодня о сериале «Полураспад». Я посмотрела первые четыре эпизода, которые дава­ли на предпросмотр, и еще не до конца уверена, победит в твоей героине, жур­налистке Надежде Келлер, граждан­ская совесть или же инстинкт самосо­хранения.

Совесть, конечно, победит, однозначно! Моя героиня из таких людей, которые не сворачивают с пути. Разве что их вы­несут вперед ногами…

Почему ты решила сниматься в этом проекте?

Прежде всего потому, что сценарий на­писал Олег Маловичко. Я уже работала в сериалах по его сценариям (в главном онлайн-проекте 2024-го, макабре «Трас­са» с Кариной Разумовской и грядущей драме «Враги». — Прим. ред.), и Олег один из тех немногих авторов, кто берет по-настоящему небанальные темы. «По­лураспад» в этом смысле — возможность для меня найти какую-то новую героиню. Потому что такой тип людей — в выс­шей степени принципиальных, одержимых своей идеей, что-то наподобие Эрин Броко­вич — мне чрезвычайно интересен. Сама я к такому типу не принадлежу, но очень любопытно, где проходит та грань, которая разделяет жизнь на до и после. Почему человек не останавливается, ког­да сталкивается с тяжелыми препятствия­ми, с прямой угрозой? Для меня лично все по-другому. Например, инстинкт самосохра­нения, или понимание, что последствия по­ступков могут быть связаны с опасностью, или просто осознание: сделать что-то не­возможно — меня это всегда останавливает. А есть люди, которых не останавливает ни­что. Они действительно меняют мир по мере возможности, они готовы отдать свою жизнь за идею. И мне было интересно попробовать сыграть такого человека, такой характер.

Кроме прочего, у нас очень мало предла­гается сценарного материала, где в разго­ворных сценах не просто подразумевается пересказ сюжета, а происходит настоящее погружение в мысли персонажей, выясне­ние их человеческих позиций. У Олега Ма­ловичко как раз такое есть. У него в сце­нариях героями часто становятся юристы, медики, программисты, то есть, скажем так, интеллектуальный слой. И в его сценариях не так важен даже сюжет, сколько важно ра­зобраться в этих людях. Кроме того, Максим Свешников, на мой взгляд, очень хороший режиссер, понимающий — это тоже боль­шая редкость.С Максимом легко работать. И у него есть эстетическое начало: в партнерстве с оператором Ильей Авербахом они и форму, и содержание доводят до абсолюта.

Для тебя роль журналистки Кел­лер — это повышение по карьерной лестнице среди твоих персонажей? Хотя, стоп, что это я, по сравне­нию с императрицей-матушкой (речь о фильме «Екатерина Вели­кая». — Прим. ред.) все остальное, конечно, меркнет.

Слушай, я вообще к ролям так не отношусь. Маленький человек, великий человек — по большому счету разницы никакой нет. Но всегда интересна жизнь людей, вне зави­симости от их социального масштаба. Так и в реальности — ты никогда не знаешь, кто окажется в твоей жизни учителем, какой-то важный смысл сформулирует. В моей жизни однажды это была мастер, которая мне брови делала. Она вдруг что-то такое сказала, что на тот момент совершенно точно определяло мое состояние. Поэтому я ко всем актер­ским работам подхожу с равным интересом, мне никогда не приходилось выстраивать иерархию ролей. Все люди интересны.

А я правильно понимаю: для твоей героини в «Полураспаде» все начи­нается с того, что она двадцать лет в редакции газеты варила главному редактору, которого Филипп Янков­ский играет, «кофе с пеночкой»?

Нееет, не двадцать лет. Поменьше, навер­ное. Надежда Келлер — журналистка, но ей не поручают серьезных тем, и она пишет про рецепты, сочиняет советы для домохозя­ек. А для любого начинающего журналиста, который приходит в газету и думает, что создан для великих дел, это мучительно. Келлер мечтает о большем, о настоящей журналистике, мечтает стать Ларри Кингом на CNN, хочет решать профессиональные задачи, которые будут сопоставимы с ее амбициями. И когда она начинает свое собственное расследование, то поначалу даже не представляет, что это станет делом ее жизни.

То есть твоя героиня в «Полураспаде» была обычной женщиной. С неустроен­ной личной жизнью, серьезно больным ребенком. Она и на хлеб зарабатывает, и сумки таскает, и дефицит кое-какой для сына добывает, и постоять за себя может. В общем, и коня на скаку оста­новит, не говоря уже о горящей избе. Где ты нашла для нее точку психологи­ческого поворота, когда она из обычной женщины превращается в героя?

Важно еще и то, что события в «Полураспа­де» происходят на фоне глобального развала Советского Союза. Все привычное разру­шилось, появились новые шансы, но яв­ственнее обострилась и проблема личного выбора. Стало на практике возможно про­верить себя: пойдешь ты на все ради чего-то важного? Или согласишься на компромисс? И журналистка Надежда Келлер делает свой выбор: она предпочтет заведомо безнадеж­ную борьбу за справедливость возможности реально улучшить не только личную жизнь, но даже жизнь своего больного ребенка.

Это очень интересный момент. Мы ведь всё в этой жизни на самом деле делаем ради детей. Идем ли на баррикады, прячемся ли от баррикад, потому что не хотим, чтобы наши дети страдали, лишившись отца или ма­тери. А моя героиня — она как раз идет на эти условные баррикады ради будущего детей. Она не боится что-то потерять. Там, правда, и терять особенно нечего — но все-таки.

Можно, к примеру, получить неглас­ный запрет на профессию, можно лишиться какой-то специальной медицинской помощи для сына, возможности-то широки.

Верно. Но Келлер из тех, кто, погрузив­шись в тему, уже не могут повернуть обрат­но, переходят Рубикон. Мир сужается до границ единственно важной проблемы.

А нет там мотива, связанного с про­фессиональным азартом? Как если бы в твоей героине после всех лет, что она варила любимому начальнику кофе и писала советы домохозяйкам, проснулся эдакий «журналюга», акула пера. И настоящая журналистская хватка просто не позволила ей бросить животрепещущую тему?

Знаешь, после окончания съемок «Полу­распада» прошло уже три года, сериал был готов в 2024-м (в 2025 году первые эпизоды проекта показали на фестивале «Новый сезон», где Анна Михалкова получила награду за лучшую женскую роль. — Прим. ред.). Но я не помню, чтобы играла такую «акулу», которая ради сенсации крушит все вокруг. Там многое переплетено с историей ее собственной семьи. А самое главное, что частная судьба оказывается связана с важнейшими нравственными вопросами об отношении государства и человека.

«Во мне очень много земного, попросту бабского, понимаешь?»

А что касается Натальи Росто­вой — старшей, которую ты сыграла в «Войне и мире», новом сериале Сергея Урсуляка? Символ семейных ценностей, графиня. Для тебя тут есть контраст с тобой? Или нет?

Нету контраста. Понимаешь, даже если бы мы попытались изображать из себя «графьев», то это оказалось бы сложно сделать. Но там и не стояло такой задачи, я тебе скажу честно. И у Толстого так, как мне кажется, это написано, и так это де­лает Урсуляк. Ростовы — такая семья, где все постоянно находятся в умилении друг от друга. Они действительно любят друг дружку, все они эмоциональны, ко всему подключаются, эмпатичны, страшно рады постоянным гостям. Они живут непо­средственно, совершенно не понимая, что летят в финансовую бездну с таким образом жизни. Но они не могут отказать себе в удовольствии всех приглашать, кормить, со всеми быть хорошими. Им очень нравится быть порядочными и до­брыми. И даже когда они понимают, что дела расстроены и надо заключать браки, которые будут спасать положение, они все равно уважают выбор своих детей. Взять хоть того же Николеньку, который любит бесприданницу Соню. А может даже, уже и не любит, но понимает, что он обещал и должен жениться теперь — уж так он воспитан. Его юношеская влюбленность не переросла в любовь — но он Ростов, а это порядочная семья.

Мне симпатичны их характеры и образ жизни, он мне очень понятен. Может, пото­му, что он выписан точно. Может, потому, что мне самой хотелось бы быть во мно­гих вещах такой же. Я так себя и ощущаю отчасти. Это ощущение такой, знаешь, «мамки», из тех, что хотят всем сделать хорошо, но в результате все делают хре­ново. Но зато для всех. От души, изо всех сил, как могут. И тут еще поиск некой аб­страктной справедливости. Как пережи­вать из-за «голодных детей в Африке», как за близких, — и всё от чистого сердца. Мне радостно от того, что такие люди есть.

Так, а кроме тебя… Видела ли ты таких людей, которые могут практиковать подобные убеждения и образ жизни, на­зовем это так, в современном мире?

Ну вот у нас с тобой есть подруга Валечка Крупник (владелица Aster, выпускница первого и единственного курса по киноведению режиссера Любови Аркус, вместе с Анной училась у Лилии Шитенбург в киношколе «Сеанс». — Прим. ред.). И вот не потому, что она подру­га, — но, знаешь, Валя у меня вызывает восхищение. Я наблюдаю ее в разных ситуа­циях, и вот у нее хватает сердца быть равно душевной со всеми, с очень разными людь­ми. Может быть, она делает это в том числе для себя, ведь чем больше ты отдаешь, тем больше получаешь. Но она дорожит воз­можностью прийти на помощь.

Меня просили обязательно спро­сить тебя, как так вышло, что Анна Михалкова стала главной актрисой современности? (Анна в ужасе машет руками.) Имеется же в виду не ста­тус генеральский, а массовое призна­ние. Тебе невозможно противостоять. Объясни почему.

Я даже не знаю, что ответить. В этом от­ношении у меня никогда не было никаких амбиций. Более того, я вообще не понимаю, что такое, например, мое поколение, кто мы, кто рядом, понимаешь? Просто мне кажется, что у меня получилось достаточно комфортно перейти от, условно говоря, лирических и романтических героинь к амплуа взрослой женщины. Я работаю в разных жанрах, начиная от трагедии, драмы и заканчивая ко­медией. И мне не страшно стареть. Ну «как бы» не страшно, конечно: по-человечески страшно, в любом случае. Профессионально не страшно. Мне не страшно потерять жен­скую привлекательность героини. Понима­ешь? Я никогда не была, в общем-то, такой уже «настоящей героиней». Я это понимаю. Вот Вика Исакова — она действительно героиня. Возможно, красоткам сложно пере­ходить на возрастные роли, играть чью-то маму. А у меня уже и роль бабушки есть. Наверное, в этом смысле мне повезло.

А во-вторых, мне кажется, что со мной себя может ассоциировать гораздо боль­шая аудитория, чем с красавицами, с какими-то эфемерными женщинами. Во мне много такого, что люди легко уз­нают в себе. Все-таки во мне очень много земного, попросту бабского, понимаешь? Это тоже не моя заслуга, просто такая при­рода. Приятно, когда подбегают зрительни­цы с желанием обнять, будто мы дружим тысячу лет — такое возникает ощущение. Просто я для этого ничего особо не делала.

Зрители, в принципе, легко формулиру­ют ответ на вопрос: «За что вы любите актрису Михалкову?» — «Ну, она какая-то нормальная». В профессиональном отношении это мало что дает. Но на самом-то деле тут заключается анома­лия. По идее, в тебе как раз «нормаль­ного» должно быть по минимуму. Ты из очень известной артистической семьи. Твой папа мало того что крупный ре­жиссер, он — для всех нас, простых зри­телей, к примеру, сэр Генри Баскервиль, в конце концов! Откуда тут взяться нормальности? Где ты ее нагуляла?

Не знаю, не знаю, нет ответа у меня. Исто­рия семьи — это, с одной стороны, бонус, а с другой стороны, это дикий груз. Всегда, с одной стороны, мешает, а с другой сто­роны, помогает. Среднего не дано. Ты все время как будто бы обязана оправдывать ожидания и в плохом, и в хорошем.

До сих пор? Ты же вроде «отрезанный ломоть» в профессии?

Да, мне посчастливилось как-то оторваться в этом смысле. Притом, что я действительно часть этой семьи, я люблю свою семью. Это для меня очень важные и родные люди. Но при этом я перестала ощущать, что зани­маю чье-то место. Что «ее пропихнул папа». Просто уже в силу возраста. Уже не так много осталось, чтобы еще думать про это.

«Осенние длинные тени, дымка, яблоки, чудом созревшие, — это то, что меня держит»

Давай вернемся к счастливой се­мье. Ростовых окружает Россия, которую мы уже потеряли некоторое количество раз. В той России, помимо того, что звучал хруст французской булки, было много настоящей красо­ты, много прекрасного. Ты говоришь, что хорошо чувствуешь, понимаешь Ростовых. Вокруг тебя много красоты?

Да, ты знаешь, мне кажется, чем страшнее происходящее вокруг, тем сильнее у меня потребность в красоте. Стараюсь концентри­роваться и видеть вокруг себя только что-то прекрасное. Так сейчас выстроен фокус мой, такие линзы, скажем так, вставлены. Вот утром вчера в школу с дочкой собирались, я рано встала, и у нас солнце было. Эти осен­ние длинные тени утром, дымка и еще ябло­ки, которые висят там, у нас в Москве, — со­зревшие чудом совершенно. Для меня все это принципиально важные вещи. Я за это держусь всеми руками и ногами. Я себе делаю кофе, беру невероятно красивую чашку, которую купила в антикварном в Петербурге. Это составляет мой микромир, мой быт. Может, новая важная книжка. Или какая-то отложенная опера, которую ты не знаешь, и думаешь: вот сейчас я ее на­конец послушаю. Это даже не то, что доставляет удовольствие, это то, что меня держит.

То, что дает энергию?

Нет, у меня вообще много энергии. Мне ее дает общение. Я в этом смысле, наверное, счастливый человек, потому что у меня так работает: отдавая, я много получаю и таким обра­зом отдыхаю. Люблю и гостей, и готовить. И в этом смысле Ростовы мне близки.

А есть какая-нибудь кра­сота, по которой остро ску­чаешь? Или потребность, которую надо восполнить?

О, у меня есть целый список, я веду его. Что посмотреть, что освоить. Вот, например, из этого списка недавно закрытая по­зиция: коньковый ход на лыжах. Я научилась, поэтому вычерки­ваю. В этом списке есть пункт «фламенко» — но это еще не закрытый гештальт. Если я вижу, что где-то выставка открылась, или какую-то постановку надо срочно посмотреть, я сразу это в список кидаю. Какие-то города посетить или где-то варят лучше кофе, вот это все.

«Школа "Сеанс" стала для меня тренировкой интеллектуальных мышц»

Расскажи, как ты добралась до школы «Сеанс»? Ты же теперь редактор в кино.

Я благодарна Любе Аркус за то, что ей пришла в голову идея школы (Любовь Аркус — режиссер, киновед и основатель журнала «Сеанс». — Прим. ред.). И я очень рада, что мы были в первом наборе «Сеанса», потому что это первая любовь: именно на нашем курсе прошла репетиция всей модели киношколы. На два года это стало абсолют­но спасительным занятием во время той суматохи, в которой мы живем. Такая реально работающая схема: у тебя есть учебный план, и надо сделать домашнее задание, надо про­слушать лекции. А еще надо работать, и ты занята с утра до ночи — это было терапев­тическое занятие. Плюс ко всему, когда ты учишься чему-то в 18–19 лет, это все не в коня корм. Все неинтересно, никак не систематизи­ровано. А с возрастом ты становишься ленив, и мозг ленив, и скорость уже не та. И «Сеанс» для меня стал тренировкой — настоящей тренировкой интеллектуальных мышц.

Так что я просто в полном восторге. К тому же я познакомилась с таким количеством пре­красных людей, начиная от студентов наших, с которыми мы до сих пор общаемся, и закан­чивая, конечно, блистательным педагогиче­ским составом «Сеанса». Что кривить душой, это правда. Люба Аркус нашла лучших из лучших. И я просто счастлива, что каждого из них можно слушать бесконечно. Это был прям подарок большой человеческий (среди преподавателей школы «Сеанс» — историк Лев Лурье и искусствовед Иван Чечот, режис­сер Александр Сокуров и театровед Елена Горфункель.— Прим. ред.).

Спасибо за прекрасные слова от быв­шей студентки. Ну, собственно, ты отучилась, и все, у тебя теперь надолго каникулы? Или ты хочешь поучиться еще чему-нибудь?

Сейчас я итальянский учу. Осваиваю тех­нику вязания носков. У меня много планов!

Кроме всего прочего, ты — благодаря фильму «Кококо» — символ петер­бургской интеллигенции. Как меня­лись твои впечатления от Петербурга, когда ты побывала здесь в первый раз, и теперь, когда стала взрослой женщиной?

Вот интересная штука. Я мно­го снималась и снимаюсь в Петербурге. Разные были периоды. Этот город не всегда принимает. Он всегда для меня сложен, потому что все мысли, которые мне не доставляют удовольствия, они все приходят в Петербурге. Здесь многое спо­собствует тому, что ты должен все время что-то прорабатывать в себе. Этот город — сплош­ная травма. Ты приезжаешь и обнаруживаешь у себя травму. И с ней надо разобраться.

А еще Петербург для меня связан с огромным количе­ством друзей, людей, которых я люблю. С художниками, с ко­торыми я познакомилась че­рез мою подругу Лелю Поре­ченкову, она питерская. Все «сеансовские» мои дружочки. И, конечно, он связан для меня уже много лет с филармонией и с детским абонементом, от ко­торого я получаю колоссальное удовольствие (Анна выступа­ет как чтица на детских концер­тах в Филармонии им. Шоста­ковича. — Прим. ред.). Просто колоссальное. Это для меня какой-то высший вид искусства, понимаешь? Дети, которые растут у меня на глазах, мои любимцы. Я очень благо­дарна за тот опыт, который мне подарила филармония. И в профессиональном пла­не это совершенно отдельный жанр. Каж­дый мой приезд, встречи с детьми, момент, когда они подходят фотографироваться, мои котики, все красиво наряженные, это все дорогого стоит. Это очень большая от­ветственность — соответствовать клас­сической музыке, ничего не испортить. Когда ты находишься внутри оркестра, ты не представляешь, какое это удоволь­ствие. Просто волшебство. Само звуча­ние — не знаю, может, потому, что я ни­когда не занималась музыкой — для меня просто каждый раз чудо.

Так у тебя все впереди, насколько я понимаю, с твоей любовью к учебе и с перспективами занятий фламенко.

Мне как-то раз только что прислали сце­нарную заявку, про женщину, которой муж изменяет. Опять беда, несчастная баба, и для того чтобы поднять свою самооцен­ку, она идет учиться танцевать у пилона. Когда я прочитала эту заявку, то подумала: ну если я еще и это освою… Это будет, конечно, уже следующий уровень.

Текст Лилия Шитенбург

Фото Саша Мадемуазель

Главный редактор Яна Милорадовская

Креативный директор Ксения Гощицкая

Продюсер Екатерина Кузнецова

Стиль Юка Вижгородская

Визаж Лиза Гречкина

Волосы Юля Худякова

Сет-дизайн Тимофей Грициенко

Свет Александр Смирнов

Ассистенты стилиста Мария Внук, Андрей Гусаров, Ольга Мозганова, Артем Петровичев, Виолетта Варламова