«Бессмыслица как суперсила»: Юлия Сенина о том, как выучить Гегеля, выжить в секте и возглавить музей ОБЭРИУ — главное культурное пространство Петербурга в 2026 году

Как философ Сенина познакомилась с сектами и обэриутами

Юля, что отличает выпускников философского факультета от остальных? Ты поступала по мечте?

Поступить на философский факультет в 17 лет — настоящий подарок судьбы. В то время как все ищут «прикладные специальности» и думают, кем станут, когда вырастут, я выбрала самый неочевидный путь. Изначально поступив на русскую филологию в МГУ, я в последний момент решила сменить город и специальность. И нисколько не жалею. Интуитивно я выбрала одно из лучших базовых гуманитарных образований, на которое можно дальше нанизывать любые знания и умения. Хорошо помню, как на первом семинаре нам дали читать «Мир» Владимира Бибихина. И помню отчаяние семнадцатилетнего человека от невозможности понимания отдельных слов и смыслов. Но с изучением древнегреческого, латыни, погружением в самые «непроходимые» труды, чтением Гегеля, в конце концов, выпускник философского начинает не бояться любого текста. А еще учится видеть теории в общей истории мысли и понимать, что откуда идет и за чем следует.

Монтажная склейка: и вот ты пишешь работу о секте «Обитель рассвета», в которой мне по какому-то невероятному совпадению тоже случилось побывать. Поделись открытиями, сделанными в ходе этого исследования.

Моя кандидатская диссертация в Европейском университете в Петербурге посвящена изучению «Церкви последнего завета», сообществам людей, которые в 1990-е годы уверовали во второе пришествие Христа и решились кардинально изменить свою жизнь, переехав на новую землю обетованную. После распада СССР Россию буквально захлестнул религиозный бум с различными нью-эйдж-течениями. Однако спустя несколько десятилетий их осталось немного. И последователи Виссариона оказались самым многочисленным новым ревизионным движением. Уход от прежней жизни действительно состоялся: им удалось выстроить посреди сибирской тайги устойчивое сообщество, со своими правилами, регуляцией, системой воспитания детей и обрядовостью. Три экспедиции туда позволили мне по-настоящему погрузиться в жизнь «другого» и попытаться понять механизмы формирования человеческих сообществ, ритуала и религиозного сознания.

Можно ли сказать, что и обэриуты были своего рода высококультурной, интеллектуальной сектой? Или мы можем назвать их философами?

Я бы не использовала слово «секта» ни применительно к поселениям «Церкви последнего завета», ни к другим сообществам, потому что этот термин в советское время был стигматизирован как нечто деструктивное, с чем нужно бороться. Секта же происходит от латинского глагола secare (отсекать) и означает отделившуюся от основного течения (церкви/школы) группу. В этом смысле виссарионовцы — ни от кого не отделялись. Как и обэриуты — своими идеями они корнево происходили от экспериментов футуристов, а Хармс и Введенский были прямыми учениками теоретика зауми Александра Туфанова. Что важно понимать про обэриутов: на рубеже 1920–1930-х годов они создали интеллектуальное содружество людей, ощущавших свое время сходным образом. Они писали стихи и прозу, устраивали перформансы в ленинградских заведениях, собирались на квартирах друг у друга, выпивали и вели разговоры.

Благодаря философу круга ОБЭРИУ Леониду Липавскому мы хорошо знаем содержание этих разговоров. Там они все выступают, как писал Даниил Хармс про других своих знакомых, «естественными мыслителями», философами, которые как будто игнорируют предыдущую философскую традицию и имеют смелость ставить предельные метафизические вопросы. В среде обэриутов были и профессиональные философы — Яков Друскин и Леонид Липавский. Они закончили философский факультет и были учениками Николая Онуфриевича Лосского. Учась на этом же факультете почти сто лет спустя, я никогда фамилии обэриутских философов не слышала, только их учителя.

Тогда объясни популярно, что такое ОБЭРИУ. Возможно, кто-то не читал ни книги, ни большое исследование журнала Собака.ru в январе 2026-го на эту тему!

ОБЭРИУ — это на самом деле удобный термин для историков культуры. Официально, как секция при ленинградском Доме печати, эта литературно-театральная группа просуществовала всего 2,5 года. Но диалог и встречи между участниками сообщества продолжались все 1930-е. Сами обэриуты провозгласили себя поэтами нового мироощущения и нового искусства, которое было призвано найти новые причинно-следственные связи через гротеск, абсурд и бессмыслицу.

Кто придумал сенсационный музей ОБЭРИУ

Как ты оказалась в Музее ОБЭРИУ? Или это он оказался с тобой?

Создание Музея ОБЭРИУ в Петербурге — изначально наша идея с основателем издательства «ИМА-пресс» и арт-усадьбы «Веретьево» Андреем Гнатюком. Встретившись полтора года назад, мы разговорились про любимых для Андрея и меня поэт ов бессмыслицы и абсурда и подумали, что нам было бы интересно попробовать создать место памяти, им посвященное. Тогда это все казалось не очень реальным, но я стала узнавать судьбы мемориальных пространств, связанных с обэриутами, и попала в квартиру Александра Введенского. Это оказалось единственное мемориальное пространство, которое еще сохранило дух и атмосферу встреч обэриутов, а стены, паркеты и даже дверные ручки — их помнили. Тут-то все и началось.

Что такое для тебя мемориальный музей? Что в нем должно быть? И чего в нем быть не должно?

Мемориальный музей — это место работы памяти и работы с памятью. Он может быть очень разным, но определяющая составляющая — это категория подлинности: места и/или предмета. Без этой категории мемориальный музей, на мой взгляд, существовать не может.

Чем тебе запомнилось открытие Музея ОБЭРИУ? Сосиски были отменные.

Открытие музея было невероятно счастливым днем и в то же время — самым организационно сложным в моей жизни. Из-за ограниченного места мемориальной квартиры мы придумали шесть театрализованных сеансов с разными участниками и программой. Кульминацией каждого слота было выступление музыканта. В середине дня выступал композитор Владимир Мартынов. Он пришел немного раньше, и мы показали ему квартиру и комнату неправильной трапеции Александра Введенского. Владимир Иванович провел в ней минут десять, а потом сыграл на рояле что-то совершенно завораживающее под три строки из Введенского: «Иноходец / С того света / Дожидается рассвета».

Все время вижу в рилсах, как экскурсоводы Музея ОБЭРИУ ведут экскурсии, а экскурсанты вовлеченно их слушают. Как ты собирала команду?

У нас небольшая команда, и каждый ее участник уникален. Когда музей еще строился, я пригласила дорогого друга, так же любящего тему, как и я, — Насю Коптеву — заниматься соцсетями и рассказывать, как музей создается и кто такие обэриуты. Теперь уже невозможно представить и музей без Наси, и что социальные сети мог делать кто-то другой. К открытию Нася сделала еще и гениальный мерч. После надо было собрать команду экскурсоводов, кто мог бы интересно и бережно рассказывать про поэзию ОБЭРИУ и контекст времени. Всех ребят получилось найти в моей альма-матер — Европейском университете.

Что считаешь своим самым большим достижением на этапе становления Музея ОБЭРИУ?

Самым важным было знакомство и общение с людьми, которые занимались темой ОБЭРИУ давно: исследователями, коллекционерами, родственниками поэтов и писателей. Это позволило сформировать вокруг музея сообщество и вовлечь в процесс его создания увлеченных и знающих людей.

Кто приходит в Музей ОБЭРИУ? Это те же люди, что выжидали слот на твои

экскурсии в доме Мурузи — в музее «Полторы комнаты»? (Музей ОБЭРИУ — это уже второй культблокбастер от Юлии Сениной. До этого она набивала руку в роли куратора частной мемориальной квартиры Иосифа Бродского «Полторы комнаты» — сделала из рефлексирующей ностальгии зумерский тренд! — Прим. ред.). Я смею утверждать, что ты — один из самых известных кураторов нашей страны. На тебя идут и едут сапсанами!

Многие люди, узнавшие меня по музею «Полторы комнаты», конечно, идут и в ОБЭРИУ тоже. Приятно видеть знакомые лица. Часто люди возвращаются и на мероприятия в музей, и на новые выставки. И это самое важное для нас — что сходить в музей не единая акция, а место продолжает оставаться интересным и притягивать людей.

Работаете ли вы со спонсорами и, если да, кто все эти люди?

Да, мы думаем про стратегию работы со спонсорами. Уже есть ряд друзей, кто проникся идеей музея и нашей работой и хочет участвовать в процессе его развития. А спонсорами прямо сейчас являются люди, которые передают в дар бесценные вещи. Например, мы благодарны племяннику Введенского Евгению Александровичу Левитану и его сыну Борису, которые передали Музею ОБЭРИУ, вероятно, единственные сохранившиеся артефакты семьи поэта. Или Нине Кирилловне Ильиной, которая увидела страницу в социальных сетях музея и решила подарить нам 52 первых номера журнала «ЁЖ» с 1928 по 1931 год, в котором публиковались все обэриуты, а иллюстрации делали важнейшие художники своего времени.

Наверняка огромная часть твоей работы — архивы. Любишь ли ты в них копаться? Или это священный долг?

Архивы обожаю! В этом есть таинство, когда ты можешь туда прийти и буквально подержать в руках, соприкоснуться с источниками. Особое удовольствие работать с архивами, которые еще не были институциализированы. Недавно нам удалось приобрести в коллекцию Музея ОБЭРИУ служебное дело Леонида Липавского из «Детгиза». Я его жадно прочитала за ночь. Удивительное чувство, когда понимаешь, что это никто из исследователей еще не держал в руках и там содержатся новые сведения о другой, не обэриутской стороне жизни философа, в которой он существовал под фамилией Савельев.

Какой экспонат для Музея ОБЭРИУ тебе нужен прямо сейчас и сколько он стоит?

Совсем недавно на аукционе «Литфонд» появился в продаже считавшийся утерянным дневник ученика Казимира Малевича, удивительного художника Льва Юдина периода 1926 года. Наш музей собирает наследие Льва Юдина, и мы были крайне заинтересованы в его приобретении и факсимильном издании с комментариями, но, к сожалению, он ушел за внушительные для музея несколько миллионов рублей.

Музей ОБЭРИУ — это ведь не только выставки: какую еще деятельность вы ведете?

В рамках нашей музейной деятельности мы издаем книги, даем гранты на исследования, формируем коллекцию, создаем мерч, фильмы (например, документальный фильм о реставрации, который доступен на нашем сайте). Скоро запустим помещение на первом этаже дома. Мне кажется, таким и должен быть современный музей, чтобы развиваться — надо формировать вокруг инстанции живой, непрекращающийся процесс.

Что самое важное ты поняла за время работы в частных музеях?

Что не надо бояться работать с прошлым, говорить и рефлексировать о нем. И этим могут заниматься все люди. В какой-то мере сами творя историю.

Бражники, блудницы и хаос обэриутов

Почти пять лет интеллектуалы нашей страны ассоциировали тебя с Бродским. Как ты сменила пласт и фронт работ? Жаль ли тебе того, что ты там оставила? Представляешь ли себе музей «Полторы комнаты» без себя?

Музей «Полторы комнаты» стал для меня первым соприкосновением с музейной деятельностью. До начала работы там я не думала, что буду работать куратором и вообще стану музейным работником. За пять лет в музее Бродского, с самого его запуска, я нежно полюбила это занятие, обрела уникальный опыт работы, общения и дружбы с удивительными людьми (кстати, и с тобой мы познакомились именно там), у нас сформировалась замечательная команда. В 2024 году мы вместе с Марией Гадас открыли в Еврейском музее в Москве самую масштабную выставку, посвященную Бродскому. Это был для меня важный рубеж. Стоит опасаться становиться хранителем одной картины, надо развиваться дальше. Конечно, музей «Полторы комнаты» продолжит работать, и надеюсь, будет радовать нас новыми проектами. Всегда буду болеть за музей и команду, которая там осталась.

Что самое трудное в работе с абсурдом? Выходит, ты занимаешься структуризацией хаоса. Вообще тебе свойственно хоть на короткое время впадать в безумие?

Трудны именно рационализация абсурда и выбор языка для разговора о нем. На короткое — бывает, но я человек прагматичный, поэтому на четвертом десятке это случается все реже.

Если бы тебе предложили стать главным куратором знакового государственного музея, пошла бы?

Я отдаленно представляю, как работают большие государственные институции, но это точно был бы интересный опыт и новый вызов — попробовать как-то освежить работу давно существующей институции, то есть не стоять у истоков, а прийти уже в сложившуюся. Но пока Музей ОБЭРИУ — это дело жизни, в которое вложены все силы и время. И даже отложена на время диссертация.

Если бы тебе дали карт-бланш и сказали: открой частный музей, есть любые деньги — чей музей ты бы открыла? И если не музеи — то что?

Мне очень хочется, чтобы появился музей в башне Иванова, музей тех самых «блудниц и бражников». Серебряный век — сколько бы про него ни было уже сказано и написано, как мне кажется, до сих пор остается не самым исследованным и понятым периодом. А если не музеи — то другие культурные проекты, а на пенсии, надеюсь, и научная работа.

Ты ведь читала книгу «Бражники и блудницы» — какой там процент правды? И если бы ты писала подобную книгу, как бы выстроила повествование?

Да, конечно, читала. Фактологическая канва там полностью правдива, как и некоторые черты портретов, основанные на дневниках и мемуарах. Диалоги, особенности поведения, мысли героев — преимущественно плод воображения автора, его историческая реконструкция. Если бы я писала в подобном жанре — я бы избрала роль свидетеля, одного из обэриутов, например Леонида Липавского, который два года (1933–1934) записывал разговоры своих друзей. Но я бы выбрала временные рамки: от школы, где впервые Введенский, Друскин и Липавский познакомились, до начала войны.

С кем из героев ты бы выпила бокал доброго вина в баре в начале прошлого века?

С Александром Введенским, с Мариной Цветаевой, с Осипом Мандельштамом, с Николаем Олейниковым.

Платон, Кьеркегор, Хаванез, баня — из чего состоит вселенная Сениной

«Правило трех Б»: расскажи о своем увлечении бегом, баней и бадминтоном. У тебя есть удивительная особенность прививать свои увлечения другим. Вспоминаю, как в последний день лета 2025-го я и директор Новой Голландии Аня Балагурова под твоим чутким руководством исполняли пять километров в рассветных Пушкинских горах. И ты на нас покрикивала, что исполняем мы недостаточно быстро.

Если бы я работала в маркетинге, думаю, из меня получился бы хороший продажник. Я начинаю искренне предлагать и рекламировать то, что люблю. А «правило трех Б» позволяет мне чувствовать себя в отличной физической и ментальный форме. Если бадминтоном я занимаюсь лет десять, то бег — недавнее открытие. Я теперь человек из рилса со всеми стереотипами: whoop, три вида кроссовок и замеры пульса. А баня — лучшее восстановление, стараюсь ходить каждую неделю.

Но в твоих сториз сейчас лидирует собака.

Собака — мечта детства. Но всегда пугала ответственность: с кем ее оставлять при отъездах? Недавно в Музей ОБЭРИУ пришла девушка с собакой породы хаванез, и мое сердце было украдено. В России эта порода не распространена. Но в Подмосковье я нашла свою Фаннечку, которую мы называем «аборигенная собака Кубы» или цитатой из Заболоцкого — «собачка с маленькой бородкой».

Из чего вообще собрана вселенная Юли Сениной?

Из библиотеки моей бабушки, большой любительницы художественной литературы, которая была для меня доступна в детстве. Из диалогов Платона, классической немецкой философии и эссе Кьеркегора, прочитанных за время учебы на философском. И конечно, из актуальных антропологических исследований, освоенных за время учебы в Европейском университете. Эстетически — это Петербург во всех его проявлениях и любимая Италия.

Идеальный день от Сениной? Таврический с пледом, булками и книгой? Итальянский ренессанс на машине с друзьями? Псковские дали и монастыри?

Идеальный день — все-таки дома, в Петербурге. В музее, с Фанни, с любимыми людьми, с долгими прогулками по всем островам и паркам Петербурга. И конечно, с утренней пробежкой.

Прямо как наш пробег только что по Воскресенской набережной. Получается, Юлия Сенина счастливый человек?

Насколько человек может быть счастлив при всех внешних обстоятельствах — безусловно.

Текст: Мария Крупнова
Фото: Юра Таралов