ОБЭРИУ — не только новорожденный музей на Съезжинской и исторический литературный феномен, но еще и языковая практика прямо сейчас. Писателю Антону Секисову и Вагинов не чужой (его роман «Комната Вагинова» — еще один портал в квартиру обэриута!), и Хармс как родной (его Старуха набита на изящном предплечье литератора). Между романами Антон профессионально тренирует искусственный интеллект, и его утешительный вывод: ОБЭРИУ-алгоритм невозможен. Торжественно принимаем Антона в постобэриуты: присягаем праотцам, читаем наизусть Олейникова и главное — повязываем красный платок!
Дацан, старуха и молочный зуб
Как так вышло, что обэриуты вдруг открыли портал (читай — музей!) и вторглись в 2025 год? Да, открылся музей ОБЭРИУ, да, случились переиздания Введенского и Липавского, но их воздействие как будто много шире.
Тут все по Хармсу: жизнь победила смерть неизвестным науке способом. Обэриуты неизвестным способом заполонили собой значительную часть культурного пространства. Но можно попытаться объяснить. Во-первых, они — виртуозы эскапизма. Во-вторых, черный юмор, переходящий в хоррор. Они, мне кажется, идеальные современные авторы. Когда я впервые прочитал «Старуху» Хармса, мне показалось, что я читаю какой-то текст из будущего. Я открыл сборник «Русский жестокий рассказ», составленный Владимиром Сорокиным, и меня поразила невероятная энергичность, современность и сочетание простоты, кристальной ясности слога с невероятной самобытностью. Это такой беспрецедентный пример — творчество Хармса. Когда ты читаешь классическую литературу, это всегда усилие взгляда в прошлое. Усилия требует даже проза Пушкина, а ведь она считается образцово простой (Толстой даже говорил, что она гола как-то!). А у Хармса как будто устремленность в будущее. Он опередил время минимум на век, и до сих пор он кажется устремленным. И вообще то, что делали, обэриуты, устремлено в будущее.
Когда наступит ОБЭРИУ-будущее?
Мне кажется, еще наступит. Вообще, если нужно было бы оставить из XX-го века русской литературы одного автора в назидание потомкам, я бы оставил, наверное, Хармса. Как будто он в себе воплощает дикую силу, весь трагизм и абсурдность XX-го века.
А почему вы тогда не написали «Комнату Хармса»?
Потому что это было бы слишком банально. Хармса все его любят, все знают, и это было бы явной спекуляцией на имени. А Вагинов года три-четыре назад еще был теневым, достаточно маргинальным автором.
Вагинов — принципиально непознаваемый, он не раскладывается на компоненты. При том Петербург Вагинова, по моему личному опыту, вездесущ, лично я живу в мире его героев: эксцентриков, странных людей, коллекционеров втулок и яичных коробок. Обычно они в пальто и в странных беретах, всегда куда-то торопятся: едут забирать молочный зуб какого-нибудь ребенка, купленный на Авито, или, например, просроченный лотерейный билет. Это жители альтернативной реальности, и они из этого мусора пытаются собрать свою вселенную, чтобы не выходить в обыденный мир.
Когда вы хотите угодить в пространство Вагинова или других обэриутов, как вы это делаете? На какой остановке нужно выйти, чтоб войти?
Выхожу на «Старой деревне». Хармс часто бывал в этих местах — и в дацане, и на Елагином острове. Ездил туда с бутербродами, с вином отдохнуть. И Заболоцкий там проводил время. Этот трип так и называется: «Поеду на Старуху». Еще есть канал Грибоедова, где жил Вагинов, и конечно, там водится больше всего постперсонажей его текстов.
Петербург — очень обэриутский город: он аномален, полон странностей. И Васильевский остров, где я живу, хотя и не ассоциируется напрямую с обэриутами, но концентрация странности здесь особенно сильна. Остров — источник энтропии, которую обэриуты описывали у себя в текстах.
Мертвые не умирают
Ясно, что главный обэриут 2025 — Введенский, и именно в его квартире открывается Музей ОБЭРИУ. А кто будет условный обэриут 2026 по вашим ощущениям?
Сейчас есть определенная мода, мне очень близкая, на деятелей культуры второго ряда, на открытие новых имен, неконвенциональных авторов. В Петербурге теперь модно говорить, что Бродский — второстепенный поэт, а вот, допустим, Леонид Аронзон — это да. Или Роальд Мандельштам — вот это гениальный поэт, а Бродский – ну, так. И на первый план закономерно вышли обэриуты следующего ряда, которые после Хармса все немножко на вторых ролях. И пришло время Введенского, и Олейникова, и Заболоцкого, и Вагинова, хотя он такой не совсем классический обэриут.
Минутный обэриут!
Да, он эфемерный. И здесь, и там, и не там, и не здесь. Наверное, лично мне кажется, что приходит время Олейникова, потому что он подчеркнуто простой, очень игривый и виртуозно переплетает пародии с трагическими безднами. До ужаса, что называется, смешной. Вот у него есть, например, стихотворение «Чревоугодие», где герой требует от своей возлюбленной котлет, бифштексов и так далее. И он уже умирает и даже из гроба продолжает требовать съестного, разных конфет. Те самые мертвые, которые не умирают. Хотелось бы, чтобы это было его время.
Наконец-то мы заговорили о мертвецах. Вы — главный городской тафофил, расскажите о ваших кладбищенских ОБЭРИУ-приключениях!
Для обэриутов характерно бесследное растворение в пространстве. И в текстах, и в жизни. Хармс исчез. Введенский сгинул. Липавский пропал. И даже могила Вагинова на Смоленском кладбище затерялась, не сохранилась.
Это тоже особая обэриутская логика, что к ним нельзя. Практически или символически, а ни к кому из них нельзя прийти и поклониться.
Зимний мистик VS летний атеист
Как устроена обэриутская мистика?
Я не сторонник ее концептуализировать. Любой человек, который внимательно вглядывается в реальность, замечает, что реальность шире схемы. Просвечивают непонятные, неописанные закономерности. Вот, например, есть же поговорка «Беда не приходит одна». Она есть в испанском, итальянском, французском, польском языке. Происходит скопление однотипных событий, они тяготеют друг к другу — хорошее все время скопом и плохое все время скопом, есть это явное нагнетание.
А вы только прозреваете неописанные закономерности или практикуете кое-какое колдовство? Скажем, отправляете лингвистические ритуалы!
Я верю, что когда ты начинаешь описывать реальность, она начинает меняться. Вот у меня была история с текстом «Бог тревоги». Это такой полу-автофикшн с художественными вкраплениями, практически мокьюментари. И когда я начал описывать свою реальность, я стал вводить в нее определенных персонажей, например, своего двойника, который был в сером плаще и с белой собакой. А потом я пришел на кладбище и встретил их там. Они полностью повторяли мое описание. А спустя пару дней писатель Кирилл Рябов рассказал, что тоже встретил моего двойника, подошел и посмотрел ему в глаза и только тогда понял, что это не я. Такой жути случалось достаточно, чтобы я понял, что со словом нужно быть осторожным и бережным.
Мне кажется, попытка управлять реальностью — это уже не богоугодно, я бы не стал пытаться эти тонкие материи хватать и трясти за грудки, чтобы чего-то от них добиться.
А что вы делаете с тонкими материями? Ласково поглаживаете?
Лучше вообще делать вид, что их нет, чтобы они сами из темноты показались. Если уметь видеть чудесное, то оно все время показывается. Вот сейчас я шел по Университетской набережной, и там, когда смотришь на другую сторону, во-первых, дома на другой стороне кажутся как будто наклеенными, то есть они очень зыбкие. И во-вторых, я сейчас заметил, что идущие по той стороне Невы люди отбрасывают огромные тени. Какие-то великаны ходят, размером с дом, по другой стороне. Это оптическая настройка, чтоб не ехать на Старуху, а вылетать в обэриутскую реальность с места. Еще для этой цели у меня хармсовская старуха с циферблатом без стрелок набита на предплечье. Как это произошло не помню, проснулся после пьянки, а на руке — она.
В декабре я всегда становлюсь мистиком. Идешь по улице, всегда пустынно. Навстречу — человек в капюшоне, заглядываешь под капюшон, а там какая-то чернота. В общем, в этот сезон легко поверить в загробную жизнь, потому что либо мы все умерли, либо они все воскресли. А летом это кажется абсурдным.
Даже в полдень? Вопрос от обэриута Липавского, который до загробной жизни писал об абсолютном ужасе полудня.
Даже в полдень. Летом я превращаюсь в атеиста.
Скажите, а вы постобэриут? Давайте вас посвятим — повяжем тот самый хармсовский красный платок!
Хотелось бы писать в этой традиции, но это практически невозможно.
Их красота как раз в какой-то неуловимости. Вроде тексты Хармса очень просты, но мне кажется, искусственный интеллект никогда не сможет написать таких текстов. Даже в самые трудные минуты я могу просто открыть «Случаи» Хармса, и это как рюмку водки выпить. Они как укол обезболивающего.
Текст: Юлия Машнич
Комментарии (0)