76-летний художник-концептуалист и мистификатор Юрий Александров — о своей дерзкой выставке в галерее Name: чужой эрос и Тайная вечеря из макарон!

Как в NamaGallery возник ваш «Шкаф», и что в нем есть?

На выставке только книги — и больше ничего. Они сделаны с 1986-го по 2025-й. Некоторые были на каких-то экспозициях, в основном, за границей в рамках большой традиции «книга художника», в которую я попал совершенно случайно. Хотя моя профессия — оформление книг, а теперь, в последние 15 лет, после того как меня пригласили в издательство «Детгиз», — и иллюстрация.

О выставке я задумался в 2024 году. Она должна была пройти в Музее Набокова, но не сложилось. А идея осталась. Ей заинтересовались девушки-куратору из NameGallery. И я подумал: сделаю экспозицию на полгалереи — шкаф, книги, атмосфера библиотеки. Люди придут, им дадут белые перчатки, будут гореть лампы...

Почему именно такая книжно-библиотечная история?

Книги художника я начал делать для себя еще в молодости — в начале 1980-х, когда не было работы. До этого в издательстве «Просвещение» я иллюстрировал учебники для народов Крайнего Севера, поэтому был погружен в подробности устройства книги. А тут понял, что могу без цензуры, без редактора сделать какую-нибудь идиотскую вещь. Получились две толстенные книжки. Формат оказался страшно удобным в ситуациях, когда приходили знакомые и за столом просили показать, что я сейчас делаю. Постепенно книжек стало больше, меня начали приглашать с ними на выставки, в основном в Германии, позвали даже на Франкфуртскую ярмарку. Это был мой триумф — у меня была своя витрина и ключик от нее.

Потом я попал в европейский каталог и понял, что мои книги художника сильно отличаются от остальных. Люди делают шикарные вещи на дорогущей бумаге, которые стоят адских денег. А я — на туалетной, крышки обтягивал своими майками, сына или халатами жены, названия вышивал. При этом жена вышивала лучше, а я — ужасно. Такой вот самопал. Но тогда интересны были русские художники. Все хотели посмотреть, что делают эти «дикари» в позднем СССР. Оказалось, «дикари» делают вот такое. Я был доволен. Потихоньку интерес к «дикарям» упал, мне тоже наскучило, и я стал меньше этим заниматься.

Вы же делали иллюстрации к комиксам про пионера Борю для журнала «Костер», а потом отдельно и свои авторские.

Я даже издал книжку о русском комиксе, в которой порядка 15 статей! У нас очень хорошая история была в 1930-х, масса художников занималась этим жанром. А с «Костром» была такая история: нас с приятелем пригласили туда делать комиксы, и мы лет 15 этим занимались. Пока он мне не сказал: «Юра, вот ты приличные деньги получаешь за картинки, а я за текст — копейки. Ставим точку». И это было хорошо, потому что к тому моменту мы уже устали. Что забавно: когда я зарабатывал какие-то деньги, он был нищий. А теперь приятель переводит Алишера Наваи и стал жутко богатым мужиком. А я — нищий! Жду, когда у него это кончится и начнется у меня снова! А пока у него деньги одалживаю.

В 1980-х, так же, как с книгами, я начал для себя из обрывков какой-то мерзости (не на, а именно из!) литературной, в том числе из своих рисунков для «Просвещения», работ коллег, западных рисунков делать комиксы. Работа была очень кропотливой. Шелкографии в России не было, и мы с приятелем откопали рецепт трафаретной печати. Сейчас думаю: «Боже мой, сколько у нас было терпения, чтобы этим заниматься!»

А какие графические романы кажутся вам заслуживающими внимания?

Мне нравятся простые американские серии. Например, «Пинатс» Чарльза Монро Шульца. Старый, очень известный. Люблю, когда люди рисуют руками, выражаются незатейливо. А не на планшете, высунув язык. И сам я примерно так же рисую.

Мне жутко нравятся французские художники. Был, например, замечательный график Жорж Волински, его убили во время нападения на журнал Charlie Hebdo. Ему было почти 90 лет. Когда его не стало,  в Ленинграде только три художника поняли мое расстройство.

В общем, комиксы везде интересные. Главное, как и в книге художника, чтобы не было какой-то бешеной претензии. Мне нравится, когда это может быть сделано прямо при вас, вы видите, как это нарисовано. Таких художников немного, но есть.

В вашем прошлом интервью Собака.ru вы говорили, что на просмотр произведения нужно тратить буквально по полминуты. Выставку «Шкаф», очевидно, невозможно посмотреть быстро.

Наоборот. Вот, смотри, наша книжка. Сколько на нее уйдет? Ну три секунды. Три секунды: мы пам-пам-пам, пролистали; схватили вторую, тоже закончили; взяли третью. Но вообще вопрос, связанный со зрительским хронометражем при восприятии искусства, очень интересный.

Вот, например, я был в Эрмитаже. На выставке братьев Чепмен. Три зала. В них — человека четыре. В первом — я и одна женщина. Какое-то время я смотрю, и она смотрит. Потом она ко мне подходит и говорит:

— Я за вами наблюдаю, и мне интересно: почему вы так долго смотрите на это?

— Рассматриваю просто. Здесь так много деталей, специально, чтобы это заняло какое-то время, приковало меня, грубо говоря.

— Да? А мне это вообще не интересно...

— Ну это неправда! Я вижу, что вы ходите за мной и рассматриваете то же, что и я! И длится это как минимум 25 минут!

— А я и не заметила! — говорит она.

— Вот мы пришли на выставку неизвестных мне и, наверное, вам тоже художников, и они заняли собой целых 25 минут! Всего четыре небольших произведения! — отвечаю.

— Ну и что? Бывает и больше! Если я приду в Русский музей, я буду стоять перед картиной минут 20!

Я хотел сказать: «Фигушки тебе — 20 минут. Хорошо, если полторы. Они тебе покажутся 20-ю». Но на самом деле никогда этого не бывает. В Эрмитаже перед «Мадонной Литта» стоят люди. Им кажется, что часами. А на деле — пришли и ушли. Если бы они стояли часами, их бы выперли.

Так что хронометраж очень важен. В этой выставке он в каком-то смысле особенный, потому что связан с чтением и рассматриванием. Все книжки — с картинками. И еще неизвестно, что более идиотское: картинки или текст. Но попали вы в жилу, потому что я, когда начал делать свои выставки в галерее Navicula Artis, у меня были отличные хронометражи: например, четыре часа на выставку. Потому что я знаю, что люди приходят на открытие, а потом — ни одна живая душа не заглядывает.

Были и выставки на час. Что-то сделаем, выпьем — и все! Это был интересный опыт. Одна из самых моих первых экспозиций в Navicula была такой. Она была посвящена явлению, которое сейчас называют словом «вернакулярный». Там были книги, сделанные от руки. В чем-то похожие на книги художника, но не от художников: это студенческие конспекты, дневники, детские книги. Мой приятель показывал роскошный том, состоящий из автопортретов. Он попросил знакомых, которых у него был миллиард, изобразить себя. И там были все — от Кабакова до Райкина! Народу на выставке была тьма. Просуществовала она ровно час. Когда мы закрывались, там сидела одна девушка и все просила подождать, потому что что-то дочитывала. Это был очень хороший опыт. И в каком-то смысле зародыш нынешней выставки. Только тут я один.

На выставке «Шкаф» есть книги из макарон. Что? Почему? Зачем? 

Это очень просто! Мы с моим товарищем (тем, с которым делали комиксы в «Костре») работали в детском издательстве на метро «Ломоносовская». Во дворах стоял ларек, а рядом — гигантские грузовики, которые ездили мимо Невы. Их водители прямо там ели. Была чудовищная холодина! Мы зашли туда же выпить кофе. Вокруг шоферюги. И мы смотрим, как они жрут из бумажных тарелок макароны с котлетами. Поели, ушли, тарелки остались. Приходит тетка-уборщица, все остатки в бумажную скатерть сложила и ушла. Я задумался. И товарищ мой тоже. Говорю: «Ты думаешь о том же, о чем и я?» Он отвечает: «Если ты думаешь о Тайной вечере, то да». Отвечаю: «И я об этом подумал». Представляешь, вот они поели, попили. Иуда угостил Спасителя хлебом. Потом пришла уборщица, все сложила, и остались только отпечатки еды на бумаге. Мне этот образ запал.

Поэтому сначала я купил такие же макароны, как у этих дядек. Оказалось, они называются «сталинские». А потом пошло-поехало: я ездил по всей Европе и везде покупал макароны. Были черные итальянские с чернилами каракатицы, были голубые — с кюрасао. «Сталинские» обмазывал кетчупом. И также отпечатывал их на бумажных тарелках. А потом — сделал толстенные книги «Последний ужин». 13 отпечатков. Правда, вариант из самых шикарных макарон — со шпинатом — съела моль.

В ваших комиксах иногда присутствуют эротические образы. Они тоже связаны с шоферами?

Только в одной книжке! У меня есть рассказ, который называется «Рассказ шофера». Он сделан из четырех историй о покушениях. Первый: «Я приехал на место, остановил машину и жду, вдруг подходит ко мне женщина с нервным взглядом и спрашивает, кого я привез». Это начало рассказа шофера, который привез Ленина на завод «Арсенал», а женщина — это, соответственно, Каплан. Есть кусок, как эта женщина пролетела по коридору, забежала на сцену и выскочила в проход. Это уже убийство Линкольна. Третье: «Пуля попала мне в узел галстука». Это убийство Кеннеди. Там есть хорошие слова. Что-то она мне сказала и навела на меня револьвер. Вот тут, значит, она лежит, а шофер стоит.

Что касается эротических рисунков. Иногда я помещаю их в комиксы. Это не мои рисунки. Познакомился я с ними случайно. Уезжал от друзей, они меня провожали, и муж подруги, чтобы мне не скучно было ехать до Берлина, принес порнографические журналы. А я их в руках никогда не держал! Рядом со мной сидела тетка. И когда я открыл первый, ее как палкой по башке ударило. Вот таким образом я с этим познакомился. Рисуют там, как правило, здорово. По-разному, но здорово. И иногда я пользуюсь отрывками оттуда. Очень оживляет рассказы!

По этому поводу у моего товарища есть замечательные стихи:

Эротику не путай с порно!

Хотя порой различие спорно.

Выставка «Шкаф» продлится в NameGallery до 7 февраля, 18+. 

Подробнее здесь.