Как галерист Maison 25 Евгения Сероусова превратила интерьер на Английской набережной в лиминальный храм лайт-арта и пинакотеку совриска (Ай Вэйвэй в ванной!)

Твоя квартира могла бы иметь POV — «моя жизнь в искусстве»: галерея современного искусства в прямом смысле есть у тебя дома. Получается, живешь на работе?

Я бы сказала так: превратила быт в перформанс. Это концепция art living space — я проектировала пространство с четким зонированием: есть приватная зона для отдыха и публичная — для событий. Под «публичной» я не подразумеваю толпы незнакомцев, скорее камерный формат для своих. Обычно мы собираемся на лекции, арт-квизы или ужины человек по пятнадцать. Но технически квартира готова и к настоящим выставкам: здесь есть встроенные постаменты, трансформируемые столешницы и проектор. Главный вызов был в том, чтобы добиться эффекта того самого галерейного white cube. Строители выверяли миллиметры, чтобы стены были идеальными, а потом покрыли их штукатуркой с сатиновым финишем — это технология, которая стоит бешеных денег и занимает много времени. И вот кульминация: когда я попросила рабочего забить гвоздь, чтобы повесить работу, у него буквально задрожали руки. Представляете? Профессионал боялся испортить стену, которая, по сути, и есть главный экспонат этой квартиры.

White cube для галереи — понятный выбор, а не слишком ли это минималистично для жизни?

Да, white cube — почти стерильный жанр, но я сознательно пошла на этот минимализм, чтобы решить сразу две задачи. Первая — показать коллекционерам, что искусство можно интегрировать в жизнь не крикливо, а с настоящей архитектурной базой. Вторая — создать холст, который не надоест. А чтобы он не был скучным, я придумала главную магию этого пространства: свет. Вдохновлялась инсталляциями Джеймса Таррелла — знаете, где свет перестает быть просто подсветкой, а становится объемом, цветом, почти физическим ощущением. У нас ведь город серый, особенно зимой, и я хотела, чтобы в квартире можно было менять не только освещение, но и свое психоэмоциональное состояние одним нажатием в смартсистеме. Для этого мы сделали подсветку сверху и снизу, но это не просто светодиодные ленты, а сложнейшая инженерная конструкция. Чтобы добиться того самого эффекта дисперсии — как в капеллах или художественных инсталляциях — мы отступили от стен ровно 10 сантиметров и установили ленты под углом 45 градусов. Световик (он же маг), который это монтировал, сказал, что за всю практику не встречал такого объема и такой сложности в жилом интерьере. Для него это был почти арт-объект. В итоге я могу управлять всем: тоном, градиентом, интенсивностью, оттенком — создавать и теплую камерную атмосферу для ужинов, и холодный галерейный white cube для выставок. А еще есть профессиональный направляющий свет, чтобы в любой момент устроить презентацию, как в настоящем музее. Так что минимализм здесь — это не про пустоту, а про чистый лист, на котором свет пишет цветом.

Итак, ты меняешь цвета — а саму экспозицию?

Постоянно. Я вообще за ротацию искусства и всегда говорю коллекционерам моей галереи Maison 25: не надо покупать работу с мыслью «навсегда». Пространство должно дышать, менять настроение, вступать в диалог с новыми смыслами. Но есть и вещи, которые становятся архитектурным якорем. Для меня таким якорем стала прихожая. Знаете, в петербургских квартирах нередко сохраняется историческая лепнина, паркет или изразцовые печи — то, что обычно задает культурный код города. А у меня этого не было! А коридоры — вообще зоны транзита, где не хочется задерживаться. Мне захотелось наоборот — заземлить это место, сделать его точкой притяжения. И тут родилась идея барельефа, который я называю «археологией будущего». Еще на этапе проектирования мы заложили в стену мощный брус, способный выдержать серьезную нагрузку, — я знала, что на этом месте будет не просто декор, а полноценная скульптура. Я пригласила Алексея Громова, мультидисциплинарного художника из пула моей галереи Maison 25. Он работает с крупной и мелкой пластикой, и для меня было важно, чтобы барельеф выглядел классическим издалека, но при ближайшем рассмотрении взрывал все представления о времени. Сюжет — настоящая ода анахронизму. Возрождение переплетается с современностью, сфинксы соседствуют с крылатыми львами, а главное — Громов исследует глитчи, компьютерные баги, ошибки. Поэтому у героев двоятся части тела, появляются технодетали, роботизированные головы. Это не просто рельеф, а манифест: искусство не обязано быть линейным, оно может глючить, ломать хронологию, создавать собственную мифологию. И мой любимый эффект — как этот барельеф отражается в зеркалах. Там он удваивается, фрагментируется, превращая прихожую из проходного двора в инсталляцию, где ты замираешь, чтобы разглядеть, что именно сломалось во времени на этот раз.

Ты устроила настолько хитроумную систему зеркал, что сидя спиной к роскошному виду из окон — Академия художеств! Меншиковский дворец! Румянцевский сад! Нева! — можно видеть их в отражении. Что это за порталы?

Это моя любимая дизайнерская хитрость. Сидишь, скажем, спиной к окнам, а в зеркальной перегородке перед тобой — весь парад: Академия художеств, Меншиковский дворец, Румянцевский сад, Нева. Я называю это реверсивностью движения. Летом смотришь на лодки: сначала они идут в одну сторону, а в зеркале — в обратную. Получается такой концептуальный вайб фильмов Кристофера Нолана — время и направление теряют линейность. Установить здесь бесшовное зеркало такого размера было задачей с двумя звездочками. Все коллеги-дизайнеры потом спрашивали: «Как?!» Отвечаю честно: плакали, кололись, пошли на риск, но сделали. И результат того стоил: когда входишь в квартиру, первое, что видишь, — два окна. Одно настоящее, второе — его идеальное отражение. Гости иногда шутят, что это нарциссическое пространство. Но на самом деле большое количество зеркал — чисто утилитарная история: визуально расширить помещение. Хотя, если копнуть глубже, я часто так глубоко погружаюсь в себя, что перестаю ощущать себя в моменте. И зеркало для меня — это еще и способ зафиксироваться в настоящем. Смотришь — и понимаешь: я есть, я здесь, я существую. Так что это не столько про любование собой, сколько про возвращение в реальность.

Кто придумал тебе это зазеркалье да и весь дизайн-проект?

Я сама всё нарисовала. Хотя обычно я вижу финальную картину с самого начала, здесь пришлось писать алла прима — широкими мазками, по сырому, переизобретая на ходу. Когда я затевала ремонт, я, конечно, понимала, что он потребует серьезных вложений, но итоговая сумма оказалась настолько убедительной, что я сама немного удивилась. Тем не менее все сложилось. Были ошибки, были спорные решения, многое рождалось экспромтом — и именно это оказывалось самым точным. Мы зачистили квартиру до кирпича, подняли и перезалили полы, выломали все клетушки-перегородки. Мой прораб признался, что только на финальной стадии до него дошел весь замысел — и он был в шоке, насколько это сработало. Для меня это пространство стало терапевтичным. Его лиминальность — это воплощение моих детских страхов, которые я, кажется, наконец приручила. И теперь мне нравится эта бесконечность порталов. Вечером здесь бывает по-настоящему странно: ты реально перестаешь понимать, где реальность, а где отражение.

Моя домработница — старообрядческой веры — когда приходит, постоянно ворчит «нельзя оставлять двери открытыми», ставит свечи, двигает что‑то, иначе, говорит, придут духи из потустороннего мира. Но я с ними уже давно подружилась. Особенно я люблю портал из ванной: в помещении без окон благодаря системе зеркал я вижу Меншиковский дворец. И это, знаете, добавляет жизни такой приятный налет ирреальности — будто я существую одновременно в нескольких измерениях.

Кстати, удобна ли ванна из орехового дерева?

Очень! Это был мой концепт: в ванной комнате — всё из дерева, такой оммаж японским онсенам. Раковина тоже из окаменелого дерева — все это мне сделали в Петербурге. Консоль — из склееного темного дуба, а на ней — самый ценный экспонат моей коллекции — дерево из серебра Pequi Tree аукционной работы Ай Вэйвэя. Это тоже одна из констант моего интерьера.

Просто Ай Вэйвэй у человека в ванной. Вот это я и называю дикий стиль!

Да, и это один из моих самых любимых художников. У меня есть большой каталог его работ, где он оставил отпечатки своих ладоней красной краской.

Кто из российского современного искусства делит квадратные метры с Ай Вэйвэем?

В спальне у меня висит «Распятие» абсолютно недооцененного, на мой взгляд, художника Руслана Цримова. Иисус на этом полотне как будто замер в метавселенных, а его окружают петроглифы и архаичные символы, которые невозможно идентифицировать. Меня эта живопись успокаивает, от нее исходит мощь и какая‑то космическая энергия. Цримов — уже очень взрослый автор, живет в Нальчике, и у него практически невозможно купить работу. Мне стоило больших усилий поговорить с ним на эту тему, когда я оказалась у него в гостях по пути к восхождению на Эльбрус. Руслан наливал чай из ломоносовского фарфорового сервиза, посвященного Казимиру Малевичу, и вел почти утраченное искусство разговора на глубокие философские темы. Только после двух часов беседы он показал мне свои полотна. Цримов работает сериями, что очень редко. Он фундаментально исследует выбранную тему, может писать картину год, два, три. Мало кто из художников на такой скорости работает, а ему спешить некуда. Я мечтаю сделать большую выставку Руслана, мы потихоньку двигаемся к этой цели.

Какое самое нетипичное место в твоей квартире, где еще притаился совриск? Помимо ванной комнаты?

Пожалуй, это гардеробная. Обычно все скрывают это помещение, а я поняла, что это дополнительная возможность для экспонирования. Когда‑то здесь будет огромный диджитал-экран с нанопикселями и японским ламинированием для видеоарта.

А пока в гардеробной живет инсталляция Street art beginning петербургского скульптора Антонины Фатхуллиной. Прямо сейчас на выставке на тему детства «Взрослым вход разрешен» в Русском музее находятся две ее работы. У моей инсталляции довольно забавная история. Пока шел ремонт, мой прораб приезжал на стройку со своим ребенком, и тот от скуки, пока ждал папу, нарисовал на стене забавного монстра. Я сфотографировала и отправила Антонине, попросив сделать скульптуру из металлических конструкций, как ребенок рисует.

Еще один монстр-арт-объект живет в большой гостиной — кто такой этот пассажир?

Этот мягкий монстр — работа художницы Лизы Одиноких. Он создан в единственном экземпляре и олицетворяет силу бессознательного. В темной стороне, которую многие избегают, скрыта огромная энергия. Лиза сделала скульптуру мягкой на ощупь, и мне нравится обнимать это бессознательное.

Получается, все искусство в твоем art living space — кастомное?

Очень многое, да. Например, мобиль мы сделали вместе с художницей Алисой Рыжковой. Он тоже хорошо работает с системой бессознательного. На нем закреплены мои личные обереги, найденные объекты, вулканические камни — все это в прямом смысле витает в воздухе и постоянно меняет свою конфигурацию, совсем как система нашей памяти.

Из твоей квартиры открывается настолько невероятный вид на парадную Неву, что непонятно, как и зачем вообще выходить из квартиры.

Ладно, есть одна ложка дегтя. Я бы хотела купить соседнюю квартиру с видом во двор, потому что с таким шумом невозможно спать с открытым окном. Но летом часто перекрывают движение из-за забегов, и можно словить очень интересное состояние, которое, быть может, испытывали жители XVIII–XIX века — благословенной тишины.

То есть ты тот редкий человек, которому в кайф марафоны в городе?

Забавно, я всегда им очень радуюсь. Проснуться от того, что тишина звенит — дико круто.

Текст: Ксения Гощицкая 

Фото: Дмитрий Цыренщиков

Продюсер: Дарья Венгерская

Стиль: Олег Ульянов

Визаж и волосы: Кристина Яковлева

Ассистент стилиста: Арина Игнатова

Ретушь: Анастасия Билык