Как уместить три века жизни города в одной книге? Знают Лев Лурье и Мария Элькина — создатели бестселлера «Вся история Петербурга»

Еропкин, Миних, Баранов: кто строил Петербург будущего сто, двести и триста лет назад

Элькина: Книги ведь можно читать по-разному, и в нашей «Вся история Петербурга» я вижу, кроме всего прочего, реальных персонажей, которым удалось сделать что-то заметное для Петербурга. Петр Еропкин фактически придал цельность устройству города в 1730-е годы — хотя Анна Иоанновна, назначившая его главным архитектором, и не была просвещенным правителем. Бурхарт Миних спас Петербург от запустения во время возвращения двора в Москву в царствование Петра II. Сергей Витте провел невероятно успешные экономические реформы, когда при Александре III ситуация как будто бы зашла в тупик. Николай Баранов стал лучшим главным архитектором советского Ленинграда, и это в 1940-е годы.

Я вот много думаю в последнее время — и подозреваю, не я одна, — как отдельный жизненный путь связан с историческим процессом. Все мы попали в большие обстоятельства, не зависящие от нас. В молодости мне казалось, что тут есть абсолютная зависимость: чтобы реализоваться, нужны условия. И задаюсь вопросом: действительно ли наши возможности определены моментом?

Лурье: Не совсем так. Конечно, есть сферы, которые для кого-то в определенные отрезки русской истории были полностью закрыты. Скажем, если ты родился евреем в 1950 году, ты не мог стать полковником Советской армии. Для многих людей в СССР административная карьера была невозможна в силу их моральных принципов.

В годы застоя к этому добавился возрастной ценз: люди поколения Юрия Лужкова или Валентины Матвиенко на должность уровня Политбюро или первого секретаря обкома рассчитывать на излете существования СССР не могли. И даже работа директора завода или ресторана была номенклатурной. Тем не менее всегда есть сферы, где можно реализовать себя.

Элькина: В разные времена эти «свободные ниши» разные. В предреволюционные годы хорошо, наверное, было быть богемой — поэтом, художником.

Лурье: Правильно, потому что «в начальники» не брали, если ты не закончил Николаевское кавалерийское училище, Пажеский корпус или еще одно из подходящих заведений. После 1906 года можно было — и успешно — делать карьеру в Думе, но не в исполнительной власти. Между прочим, это и объясняет провал Временного правительства, люди просто не имели навыков государственного управления. Но я не соглашусь с тобой относительно особенной роли культуры в начале века. При Александре II русская культура была точно не менее яркой, чем в начале XX века. Тогда были написаны «Война и мир», книги Достоевского, пьесы Островского.

Элькина: Она была не менее яркой, но деятели культуры жили хуже. Потом, в начале XX века появился русский авангард — наш главный вклад в мировую визуальную культуру.

Лурье: Тут есть влияние и больших социальных факторов. Достоевский жил хуже, чем поэты Серебряного века, потому что аудитория была меньше и беднее. Маяковский был отчасти стендапером, сравнительно богатые люди готовы были платить деньги за то, чтобы смотреть, как он читает стихи. А какой-нибудь Евгений Евтушенко собирал буквально стадионы, чего не мог себе представить ни один поэт в 1910-е годы просто потому, что не было физически столько читающих людей. Виктор Пелевин сегодня куда более известен, чем в свое время Александр Блок. 

Элькина: Не всегда прогресс линейный. Скажем, ученым было лучше быть во времена СССР, чем в 1990-е годы. 

Лурье: И в то же время именно после перестройки случился некий культурный прорыв. Мы никогда не узнали бы продюсера Сергея Сельянова и режиссера Алексея Балабанова, если бы не перестройка. Открылись возможности, которые прежде были закрыты. 

Элькина: 1990-е дали много свободы, но ведь русская культура сохранялась, а иногда и процветала и при очень суровой цензуре. 

Лурье: Русская культура не умерла ни при Александре III, ни при Николае I, ни при Сталине. В советское время, например, многие литературно одаренные люди занимались переводами. Довлатов, когда его спросили, кто лучше всего пишет на русском языке, назвал Риту Райт-Ковалеву, переводчицу Сэлинджера.

Элькина: Кроме того многие делали вполне себе достойную карьеру совершенно, так сказать, официальную.

Лурье: Конечно, кто-то сказал бы, что идеальная карьера в советское время — карьера Григория Васильевича Романова. Сын крестьянина, прошел фронт, поступил на завод имени Жданова, получил высшее образование, стал партийным работником, и вот, пожалуйста, он уже секретарь горкома партии. При нем довольно быстро строили метро в Ленинграде, хотя бы это стоит считать достижением. 

Элькина: Для меня самый яркий пример человека, который много сделал в условиях невероятных ограничений, это Николай Баранов, главный архитектор Ленинграда. Он занимал эту должность в тяжелейшие времена, с 1938-го до конца 1940-х, то есть и в годы блокады тоже, и при этом реализовал множество красивых идей. Разработал стратегию озеленения города, построил малоэтажные кварталы в районах Охты, Нарвской и на улице Савушкина, спроектировал фактически Приморский проспект. Он же придумал основные принципы программы капитального ремонта. Я читала записки Баранова начальству, он мастерски умел убеждать, пользуясь принятыми идеологическими формулировками. А потом еще и стал заместителем министра строительства, то есть по сути министром архитектуры СССР. 

Лурье: Я бы вот еще что сказал всем, кто хочет делать что-то стоящее. Во-первых, всегда есть деятельность, которая требует мало ресурсов. Вот мы написали книгу, нам для этого понадобился компьютер и библиотека. Это почти каждому доступно.

Потом очень важно помнить, что большое достижение состоит в том, чтобы вроде как обычную работу делать хорошо. Никто не может всерьез помешать учителю хорошо учить, а врачу в поликлинике хорошо лечить. Россия вообще во все времена живет именно благодаря множеству добросовестных людей, не только отдельных выдающихся деятелей.

Элькина: Словом, исторический момент может создавать сложности, но никогда не нужно делать из него оправдание.

Лурье: Абсолютно не нужно. Мой дедушка, Соломон Лурье, занимался Демокритом и Еврипидом. Да, государственная идеология требовала, чтобы он включал в свои тексты цитату из Маркса, например, но при этом он писал добросовестные труды.

Кто научил Льва Лурье жизни

Элькина: Раз уж вы вспомнили про дедушку, поговорим про людей, которые служили нам примером и вдохновением. Назовем пять самых важных. Начнете вы, конечно.

Лурье: Ну, первыми, разумеется, были мать и отец. У моего отца, Якова Соломоновича Лурье, был такой замечательный термин «косвенное воспитание». Он не верил, что ребенка можно воспитывать так: «Коля, нарушишь приказ, мы тебя поставим в угол». Ребенок подражает тому, кого любит. И вот мои родители очень много работали, и я это перенял. И я уверен, что мои дети, Даня и Соня, много работают, потому что я всегда много работал. Кроме того, отец ввел меня в курс тех идей, которые вот я сейчас излагаю. Я много знал в детстве благодаря его библиотеке, тому, что он приносил домой самиздатские книжки.

Вторым моим учителем был человек на четыре года меня старше, Арсений Борисович Рогинский. Мы познакомились в 1970-м. Он необычайно ответственный, смелый человек, который начинал заниматься историей декабризма, но в конце концов записывал и публиковал мемуары тех периодов, которые были тогда запрещены, в первую очередь сталинского времени. Рогинский научил меня пользоваться Публичной библиотекой, и мы с ним вместе совершили несколько прекрасных архивных находок.

Лурье: Третьим важным человеком в моей жизни был профессор Саратовского университета Владимир Владимирович Пугачев. Мы познакомились случайно в гостях, разговорились, он прекрасно знал моих отца и деда как коллег, я рассказал, что занимаюсь народовольцами, и в конце концов он позвал меня соискателем в Саратовский университет на исторический факультет. Так я оказался в Саратове.

Мы много выпивали и беседовали, и Владимир Владимирович говорил, например, так: «Давайте зайдем к начальнику хоккейной команды Саратова Петру Петровичу, он своей идеологической позицией напоминает Павла Ивановича Пестеля». Современность и прошлое у него существовали вместе, он толковал настоящее как историю и наоборот. И я понял, что это дико важно для моделирования и осознания происходящего.

И еще важную роль сыграл учитель математики в 30-й школе Иосиф Яковлевич Веребейчик. У меня не было особых способностей к математике, и я обладал всеми недостатками, которые только могут быть у подростка. Чтобы поступить в «тридцатку», школу с углубленным изучением физики и математики, я откуда-то списал ответы.

Но поступив, понял, что дела у меня плохо: здесь не принято списывать и дикая нагрузка. Иосиф Яковлевич, фронтовик с отмороженными стопами, который непрерывно курил на уроке, заставил меня реально работать: решать по 20 задачек из учебника по аналитической геометрии под угрозой исключения. Его любимое выражение было: «Для такой амбиции мало амуниции».

Элькина: И как, пошли задачки?

Лурье: Пошли. Не на пятерку, что-то среднее между тройкой и четверкой. Но это был первый в моей жизни опыт систематической работы. Это оказало огромное влияние на то, что я потом с приятелями основал Классическую гимназию № 610, и на понимание, что учитель должен быть строгим.

Элькина: Со мной вы строгим никогда не были.

Лурье: Ты у меня в классе не училась. А в классе у меня муха не прожужжит. Спроси у Яны Милорадовской.

Элькина: Вот так мы пришли к теме моих учителей. Вы, конечно, стали очень важным из них. Мы столько общаемся, что уже не сказать, чему именно вы меня научили, этого слишком много. И самое главное — вы донесли до меня важность простой вроде бы идеи социальной полезности. Доходчиво объяснили, что стоит стремиться не найти выражение своих амбиций, а как-то направить то, что у тебя есть, на пользу внешнему миру.

Мой папа Борис Элькин привил мне хороший вкус и научил эффективности — тому, что пока у меня есть много идей и соображений, это ничего не значит. Важно, во что практически я могу их воплотить. Мама, к слову, сыграла тут балансирующую роль и всегда напоминала, что не все средства хороши, грубо говоря. Папа владел Сытным рынком и частично оставил мне его в наследство, так что у меня есть шанс проверить, насколько хорошо я усвоила уроки. Сейчас думаю о том, как деликатно осуществить обновление этого места, превратить его из обаятельно устаревшего места в главный и модный петербургский рынок.

Александр Давидович Боровский, руководитель Отдела новейших течений в Русском музее, — хоть я так и не полюбила совриск — показал значение системного взгляда. Он видит искусство любого времени как часть общего процесса, где все связано, и это важное понимание.

Семен Ильич Михайловский, ректор Академии художеств, своим примером показал мне ценность таланта — и просто научил любить архитектуру, восхищаться ей, чувствовать, а не только стили различать.

Ну и, конечно, мой двоюродный дед, знаменитый востоковед Владимир Аронович Лившиц. Я даже и не мечтала никогда быть похожей на него, он великий ученый. Но я видела, что занятия наукой делают его в остальном пофигистом. Благодаря своей увлеченности он для многих жизненных невзгод был неуязвим.

Кнорозов и Бродский мотивируют петербуржцев

Лурье: Конечно, в жизни надо заниматься тем и только тем, что тебе нравится. Когда человек посвящает себя любимому делу, то и он сам, и окружающие становятся счастливыми.

Элькина: Огромное количество людей не знает, чего хочет.

Лурье: Слушай, ну здесь нет спасения. Бывают люди умные, бывают глупые. Если человек не знает, чего хочет, ни к чему хорошему это не приведет. Иногда жизнь вывозит. У меня было немало учеников, которые непонятно к чему были приспособлены, а потом раз — и что-то щелкало. Пришел к приятелю чинить велосипед и понял, что это его увлекает. Судьба подбрасывает человеку нужные ситуации, главное — их распознать.

Элькина: Есть еще одна важная штука. Не нужно стремиться делать то, что хотят делать все. В моей юности все мечтали заниматься так или иначе современным искусством, а я поняла, что лично мне это не нравится, и ни разу не пожалела. И нужно понимать, что большинство ниш не заняты. Все, что ты захочешь сделать, скорее всего, пригодится.

Лурье: Конечно, я в технических специальностях хуже понимаю, но вот в гуманитарных массу всего еще можно сделать. Скажем, со времен Дмитрия Сарабьянова не написали ни одной толковой книги про передвижников — а было бы интересно почитать про это искусство, что это было за явление, в каком мировом контексте оно существовало.

Элькина: Да что там, до сих пор нет книги про Петра Еропкина, который фактически спланировал Петербург в 1730-е годы. В конце концов, мы вот только недавно с вами написали историю Петербурга — а до этого такой книги, которая была бы одновременно легкой в чтении и достаточно основательной, просто не было. Хотя, казалось бы, что может быть очевидней.

Элькина: Давайте назовем пять петербуржцев, чей жизненный путь должен вдохновлять нынешних горожан на свершения.

Лурье: Ну давай! Юрий Кнорозов в 1952 году расшифровал письменность майя и прославился на весь мир, несмотря на все барьеры, которые существовали. Он сделал свое открытие, ни разу не побывав в Мексике, сидя в своем ленинградском кабинете. И то же с Иосифом Бродским. Не имея совершенно никаких ресурсов, даже возможности печататься, он получил всемирную известность и, в конце концов, Нобелевскую премию по литературе.

Академик Леонид Канторович, математик, экономист и один из создателей линейного программирования, в 1975 году получил Нобелевскую премию за вклад в теорию оптимального распределения ресурсов. Он всего лишь хотел повысить эффективность производства, а сделал великое открытие.

Элькина: Я бы обязательно включила в этот список архитектора Николая Баранова, он не прославился на весь мир, но его урбанистические идеи во многом опережали свое время. И он умел использовать обстоятельства на пользу профессиональным задачам, хорошо видел возможности.

Потом, есть эпизод, который мало кто знает. В годы блокады Николай Баранов принял решение использовать в качестве дров деревянные дома. И это позволило сохранить в городе деревья. То есть принял сложное решение, но по всем признакам верное. Красивый пример: профессиональная рассудительность, которая помогает оставаться взвешенным в экстремальных обстоятельствах.

Лурье: Согласен с кандидатурой Баранова.

Элькина: А был ли в обозримом прошлом человек вроде Бурхарта Миниха? Меня восхищает его история — он поддерживал жизнь в Петербурге, когда это казалось совершенно бессмысленным занятием, проигрышным. Двор переехал в Москву и, казалось, с петровской идеей новой столицы расстались. Но Миних продолжал следить за порядком, устраивать приемы и в итоге дождался возвращения Петербургу важного статуса, его стойкость оказалась нужной.

Лурье: Наверное, это Антонина Изергина, жена директора Эрмитажа Иосифа Абгаровича Орбели. Она защищала картины импрессионистов и их последователей от уничтожения, продажи или отправления в глухие запасники. Изергина была, конечно, великий дипломат. Скажем, когда проходила выставка Пикассо в 1956 году, его впервые показали советскому зрителю, она запретила эрмитажникам водить экскурсии, чтобы не вступать в открытый конфликт с членами Союза художников. Ведь если честно вести экскурсию, то было бы очевидно, что вот Пикассо художник, а они — нет. Но и лапшу на уши посетителям вешать она не хотела.

Элькина: Я предлагаю и нам с вами заняться чем-то таким, что никого не обидит — напишем серию путеводителей по районам Петербурга. Превратим Коломну и Пески в городские бренды.

Лурье: Начнем с Петроградской стороны.

Элькина: Ее надо разделить хотя бы на две части.

Лурье: Для начала напишем про южную половину острова. Там сохранились старые городские здания. Назовем «петербургский Суздаль».

Элькина: Я бы пошла дальше и написала про острова, где в 1930-х Николай Баранов хотел разбить центральный городской парк.

Лурье: Открывай компьютер, приступим.

7 фактов о книге «Вся история Петербурга. От потопа и варягов до Лахта Центра и гастробаров»

1. Легко предположить, что исторические части книги писал Лев Лурье, а то, что связано с урбанизмом и архитектурой, — Мария Элькина. Однако на самом деле в книге нет частей текста, принадлежащих полностью одному из соавторов: они редактировали и переписывали тексты друг друга.
2. Спор относительно содержания книги возник у соавторов только один раз — когда речь шла о роли градозащитного движения в современном Петербурге. Лев Лурье настаивал на более позитивной ее оценке, но поскольку именно Мария Элькина занималась финальной редактурой, она в конце концов остановилась на своей более критической версии рассуждений, только немного ее смягчив. 
3. Под формулой «вся история города» авторы имеют в виду, конечно, не все факты — их просто невозможно изложить, а все наиболее значимые сюжеты: политические, культурные и градостроительные. 
4. Книга впервые рассказывает не только про такой долгий отрезок в истории города, но и в таком широком контексте — от экономики до архитектурных стилей и художественных движений. 
5. Отдельные главы в книге посвящены всего лишь нескольким архитекторам: Доменико Трезини, Петру Еропкину, Карлу Росси, Николаю Баранову. Это не ошибка и не случайность. Специального рассказа удостоились те, кто лично изменил ход урбанистического развития Петербурга, а вот писать просто об очень хороших мастерах такой жанр не позволяет.
6. Под словом «потоп» в названии книги подразумевается не библейский потоп, а образование Невы хлынувшими из Ладожского озера водами.
7. Про гастробары в книге подробно ничего не рассказано. Они использованы в названии как символ расцвета малого предпринимательства и вкуса к жизни, преображения городского ландшафта за счет частных инициатив.