Новейший премьер Мариинского театра Александр Сергеев — балетному кутюрье Леониду Алексееву: «На пенсии раз в неделю буду проходить вариацию Меркуцио из "Ромео и Джульетты"»

Люблю мышечную радость

Саша, раскрою секрет: я надеялся, что ты окончательно уйдешь в постановку балетов, чтобы наш броманс смог полностью посвятить себя созданию спектаклей. Но у Мариинского театра свои планы! Как это — стать премьером спустя 22 сезона и 110 сольных партий — в том числе у идолов современного балета Джорджа Баланчина и Уэйна Макгрегора? 

Наверное, его особая ценность. Ведь как важно для артиста чувствовать, что его труды и вклад признаны. Пусть и в 40 лет. Я не против того, когда молодые танцовщики получают статус премьера, станцевав 10 главных партий — это прекрасно, но кажется, с многолетним опытом и багажом в сто сольных партий этот статус несет в себе большую осмысленность. 

Есть стереотип: премьеры — это те, кто танцует принцев. А принцы, как мне кажется, вообще не самые твои любимые персонажи. 

В принцах тесновато. В партии Дезире из «Спящей красавицы» прописаны даже точные шаги в сцене охоты: три прямо, два влево. И совсем другое дело — лесное чудище Шурале или злодей-антагонист Северьян в «Каменном цветке», где можно придумать и воплотить в жизнь множество артистических нюансов. При этом 10 лет назад я танцевал очень много принцев — от Зигфрида в «Лебедином озере» до Альберта из «Жизели». И да, мне казалось, что вот-вот наступит этот момент — и меня назначат премьером. Но! Я планировал отказаться! 

От предложения стать премьером можно отказаться?! 

Да, потому что не хотел терять вольную роль и богатый репертуар в Мариинском театре: премьер может оказаться заложником своего статуса, амплуа принца и положительного героя мечты. 

Получается, не зря о твоем новом статусе премьера объявили не после главной партии, а в день, когда ты исполнял антигероя «Раймонды» Абдерахмана!

Я не считаю себя каноническим премьером. Я не вписываюсь в эту парадигму и никогда на нее не работал.

Премьер Мариинского театра Александр Сергеев — это рабочая лошадка, которая выступает по несколько раз в неделю? Или неуловимый на сцене феномен-событие?

Не тот — и не другой! Иногда у меня всего три спектакля в месяц. А бывает, что почти за одну неделю соберу всех своих любимых персонажей — от Эспады в «Дон Кихоте» и Тореро в «Кармен-сюите» до Петра Леонтьевича в «Анюте» и Евгения в «Медном всаднике». Я получаю удовольствие просто от выхода на сцену — люблю чувствовать теплый прием зрителей, люблю мышечную радость и прокачку сосудов после сложных спектаклей. 

Профессиональное выгорание его боялось — и ведь при этом с 38 лет ты неофициально на пенсии! 

Знаешь, я даже на пенсии продолжу заниматься балетом для сохранения жизненной стойкости — раз в неделю буду проходить от начала до конца вариацию Меркуцио из «Ромео и Джульетты»! (Смеется.)

Попадешь в книгу рекордов Гиннесса как первый премьер, который в 84 года станцевал вариацию Меркуцио!

В театре все должно происходить через боль и страдания

И все же напомню, что ты не только премьер, но и хореограф, благодаря которому я раскрыл субличность художника по костюмам. Наш творческий дуэт знают по постановкам «Двенадцать», «Лебединое озеро» и «Коппелии». Но факт: мы оказались соседями по парадной доходного дома Штерна на Гражданской улице, и нашим первым совместным перформансом стала ее реставрация. 

Именно так! Я думал, что мы быстро сделаем косметический ремонт, но ты решился на фундаментальную реставрацию длиной в два года. Мы восстановили витражи с тритонами и желтыми кувшинками, пересобрали терраццо по камушку и проверили друг друга на прочность! Увидев такой серьезный подход к простым бытовым вещам, мне захотелось с тобой поработать — но уже над постановкой балета «Двенадцать» (по одноименной поэме Александра Блока. — Прим. ред.). 

Ты был максимально заряжен идеей, и вся энергия передалась мне! Как ты думаешь, в чем суперсила нашего сотрудничества? 

Что бы ни происходило вокруг, мы можем всех собрать и организовать процессы. Это критически необходимо в работе с такой институцией, как Мариинский театр: сотрудники привыкли, что все должно происходить через боль и страдания, это уже культурно-историческая концепция. Тут самое сложное — эмоционально вовлечь всех участников спектакля в процесс и показать, что мы — одна команда. Как же я благодарен тебе, что каждое твое появление в коридорах несло массу положительной энергии и света! И вот на Новой сцене идут уже три наших балета — «Двенадцать», «Коппелия» и «Концертные танцы».

А в прошлом году в Нижегородском театре оперы и балета вышло наше «Лебединое озеро». 

Помнишь, я не хотел за него браться? А ты мне очень помог. Я согласился, когда увидел твои первые эскизы: они дали мне ключ к пониманию вселенной нашего «Лебединого озера». 

Да, я показал тебе рисунки декораций и мудборды с черной водой. Главный мотив — зеркальный кабинет вне времени и пространства: он и отражает реальность, и поглощает ее. В финале на эти зеркала проецируются световые полосы, а лебеди исчезают в фокусе света — сгорают, как мотыльки в пламени огня. У нас никто не спасается и не погибает: принц просто понимает, что его мираж исчез. Как ты переизобрел «Лебединое озеро» — спектакль, который ставили сотни раз? 

Я решил отстроиться от опыта всей западной хореографии, которая как только не переделывала «Лебединое»: тут и мужчины-лебеди Мэтью Борна, и гротеск с неуклюжими птицами Матса Эка, и версия с реальным озером на сцене Александра Экмана. Еще нам с тобой помогла «новая» музыка Чайковского, на которой не висел груз насмотренности — с ней было легче работать. Художественное руководство Нижегородского театра решило вернуть на сцену первый вариант рукописи партитуры Чайковского из дебютной постановки 1877 года. Я привык к музыкальному звучанию «Лебединого озера» в редакции Риккардо Дриго, поэтому оригинальная версия показалась свежей. Но были и челленджи: например, реконструкция нескольких эпизодов в хореографии Петипа и Льва Иванова с музыкой, исключенной из спектакля 1895 года.

«Лебединое озеро», как и «Коппелия», — спектакль-деконструкция, хотя и не такая радикальная, как балет «Двенадцать». Планируешь войти в ареопаг совриск-хореографов?

Не хочу, чтобы балет выглядел, как экспонат в музее, поэтому я стараюсь переосмыслить традицию. Хороший пример: медведь в «Коппелии», в котором все угадывают героя «Щелкунчика» Бостонского балета. А ведь я исходил совершенно из другой цитаты: наш медведь танцует кусочек из мазурки одноактного балета «Этюды» датского хорео­графа Харальда Ландера. На сцене Мариинского театра эту сложнейшую вариацию исполняли потрясающие танцовщики: Леонид Сарафанов, Андриан Фадеев, Денис Матвиенко, Володя Шкляров. А в «Коппелии» с ней постиронично пробует справиться неуклюжий медведь с большой головой. 

Получается, наши «Лебединое озеро» и «Коппелия», которую называют «летним “Щелкунчиком”», — и есть тот самый совриск, где мы работаем не с методом повествования, а с контекстом. А насколько для твоего балета важна драматургия?

Абсолютное большинство моих коллег очень серьезно относится к драматической составляющей нашей работы. Я уверен на 100 процентов, что это интересно зрителю, а не количество туров.

Оттачивали пируэты до потери сознания

Ты одновременно доказываешь и опровергаешь гипотезу, что артист русского балета — профессия наследственная. С одной стороны, твои родители — экс-артисты театра «Хорео­графические миниатюры» Леонида Якобсона: папа много лет преподает актерское мастерство в Академии Вагановой, ты у него даже учился! С другой, твои дочери Ярослава и Мирослава избежали судьбу балерин, хотя их мама — прима Дарья Павленко. А что ты думаешь о балетных династиях — норм или стрем?

Преемственность — это прекрасно! Но прошлые поколения передают с опытом свои ошибки и заблуждения. Самый правильный ход — помогать детям реализовать себя, но не делать их заложниками родительского выбора. Папа никогда не влиял на мои профессиональные решения, за что я ему благодарен. У моих дочерей тоже свой путь. Младшая Мася и поет, и танцует, и занимается в театральной студии, но академической балериной не будет. В балете важно трезво оценивать способности ребенка. Нередко исполнители отдают детей в хореографические училища, чтобы быть рядом, чтобы было проще контролировать или просто потому, что так удобно. Это опасно: если балетная учеба противоречит физиологии и интересам ребенка, то будут разочарования, драмы, а то и трагедии. 

Моя профессия фэшн-дизайнера выросла из ремесла — но в балете как будто недостаточно просто быть ремесленником?

У нас без упорства и хорошего фанатизма никак! Только чтобы попасть в Мариинский театр, надо пройти суперкастинг и выделиться на фоне 200 кандидатов. А потом каждый день работать на результат. Мое поколение привыкло оттачивать пируэты до потери сознания и раз за разом отрабатывать вариации — даже после репетиций! 

Сейчас ты сам выступаешь репетитором молодого поколения Мариинского театра! Какой у него собирательный портрет?

Оно очень сильное, хваткое, быстрое — при этом ноль зацикленности на балете. 

А результат есть? 

Результат есть, причем прекрасный! Я работаю репетитором в новом балете «Хороводы» Славы Самодурова. На сольные партии выписаны только молодые артисты труппы: три состава по пять танцовщиков в каждом — это принципиальное решение хорео­графа. Есть солисты, которые на репетициях даже не греются практически. Объясняю задачу, они смотрят на меня, ничего не повторяют, но запоминают абсолютно всё — а потом с первого раза делают безукоризненно. 

Есть ли среди них новый Александр Сергеев?

Так и старого нет пока! 

Текст: Ольга Угарова

Фото: Василий Швецов

Продюсер: Екатерина Кузнецова

Стиль: Арина Волнягина

Визаж и волосы: Ольга Лашкова

Свет: Octa Light

Ретушь: Анастасия Суворова