Как Вадим Михайлов превратился из пермского ноунейма в актуальнейшего (и дорогостоящего) художника Петербурга?

АД. МАСТЕРСКАЯ ХУДОЖНИКА

«Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу», — грустно отмечает Данте в начале своего путешествия в «Божественной комедии». Стартуем и мы: с мансарды в Заячьем переулке, где когда-то базировались авторы легендарного трека «Пасека» — ироничные арт-панки группа Н.О.М., а теперь находится мастерская художника Михайлова, которую он ласково называет «ад».

Знаешь, почему моя мастерская — это ад? Я привыкаю к месту, как кот. А меня отсюда выставят рано или поздно: помещеие это мне не принадлежит, а купить я его не могу. Может, и не ад, конечно, но точно медленное горение. К счастью, последние три года я работаю тут. Рекорд для меня.

То есть ты обречен вечно скитаться?

Можно сказать и так. Получается, скитаюсь с рождения. Родился в Горнозаводске, в Пермском крае. Потом мы переехали в Оренбург — родителей туда распределили. Мать работала учительницей, а отец — инженером на Оренбургском газоперерабатывающем заводе, где тогда директором был Черномырдин, который в 1990-х станет премьер-министром России и будет говорить всякие смешные фразы вроде «Никогда такого не было, и вот опять». Про Оренбург почти ничего не помню: там было очень жарко, много песка, много птиц и постоянно пыльные бури. Потом мы вернулись в Горнозаводск, где я закончил ПТУ с дипломом бухгалтера. Затем продал свою коллекцию дисков с постпанком и отправился автостопом в Пермь, где прожил 16 лет. А в 2016 году приехал в Петербург и пока живу тут.

В свою прайм-эру — с галереей, ярмарками и персональными выставками — ты вошел за сорок. То есть и тут

жизнь тебя помотала.

Ну да, у меня же нет профессионального художественного образования. В юности я вообще занимался музыкой, играл на гитаре. У меня была большая коллекция британского панк-рока, индастриала и постпанка

с оригинальными дисками Joy Division.

Но в 19 лет я скорешился с местной горнозаводской художницей. Мне понравилась атмосфера мастерской, я понял, что музыка не мое — я художником буду. В десятых годах учился в арт-школе «АртПолитика», которую сначала в Екатеринбурге, а потом в Перми организовал художник и куратор Арсений Сергеев, лауреат премии «Инновация». Он много занимался паблик-артом, сейчас преподает в московской «Вышке».

Самым интересным в «АртПолитике» было то, что нам, как современным художникам, давали настоящие задачи и платили за это деньги. Например, нас как-то отправили в город Губаху Пермского края, чтобы мы сделали на местности что-то крутое. Две недели там жили и разрабатывали проекты. Одна девчонка сделала огромный бетонный QR-код, который до сих пор стоит — его видно на гугл-картах. Правда, идеи паблик-арта, которые предложила наша творческая группа, в итоге не прошли — оказались слишком дорогими в производстве.

Это было во время Пермской культурной революции? Когда в городе открыли Музей современного искусства и поставили арт-объект в виде большой красной буквы «П»?

Ага. Пока все это движение у нас не началось, мы жили, не особо представляя, что происходит не только в мировой, но даже в московской арт-сфере. Единственным источником информации был журнал «Новый мир искусства», который, кстати, издавался в Петербурге. В 2009 году у нас в Перми на Речном вокзале открылся Музей современного искусства, куда приехали все крутые чуваки, и с ними можно было вживую пообщаться, посмотреть, что они делают. У меня был опыт создания сценографии для одного из спектаклей пермского театра «Сцена-Молот» Эдуарда Боякова — это была институция московского уровня. Когда «революцию» начали сворачивать, пермские ребята постепенно стали разъезжаться, и я в итоге тоже уехал.

Кем еще ты успел поработать, пока окончательно не выбрал искусство?

Много кем: в багетной мастерской, рабочим в типографии, даже в цирке униформистом работал — ассистировал артистам на манеже, правда, меня хватило месяца на три. Даже в цеху ДЛТ по изготовлению объектов для витрин трудился, но мне доверяли только самую черную работу. В Перми я был репортажным фотографом. В нулевые работал в газете «Комсомольская правда», меня отправляли с репортером в разные города края. Знаешь, что прикольно? Удостоверение «Комсомолки» было тогда вездеходом: с ним человека пропускали куда угодно.

Как произошло, что ты разорвал эту череду разномастных работ и начал зарабатывать серьезные деньги искусством?

Коллекционер Сергей Лимонов по наводке художника Саши Цикаришвили, сооснователя групп «Север-7», «Цветы Джонджоли» и галереи Sobo, купил у меня работу за хорошие деньги, и я уволился из типографии. С тех пор работаю только художником. Эту свободу очень страшно потерять, хотя я, если что, всегда могу на завод вернуться. Было время, когда по полгода ничего не продавалось. Я буквально жил от Cosmoscow до Cosmoscow, проедал заработанное за год — но, кстати, денег хватало. Сейчас все намного лучше, но в любой момент мною могут перестать интересоваться.

Твой личный ад художника как выглядит?

Быть от кого-то зависимым.

Сейчас ты не чувствуешь, что зависишь от своей «материнской» MYTH Gallery, которая три раза показала тебя на Cosmoscow и сделала моностенд на 1703 — помимо персоналок и продюсирования твоего попадания в арт-резиденцию в Париже?

Мои галеристки хорошо делают свое дело, а я — свое. У нас хорошие отношения, ну, я хотел бы так думать. Чего бы я точно не хотел — так это работать на заказ для людей, которые в искусстве ничего не понимают. Я такое делал в Перми — мне совсем не понравилось.

Что у тебя заказывали?

Интерьерные картины, всякие абстракции. Я делаю прикольную картину, а мне говорят: «А что за цвет такой? Не подходит под мою подушку». Потом эту картину уже никто не возьмет, потому что я ее под конкретную подушку сделал. У всех же разные подушки.

Живопись «под подушки» ушла, но сами подушки остались. Часто твои работы — разные предметы, от деревяшек до плащей, и на каждой какой-то текст. Над вратами ада в «Божественной комедии» было написано: «Оставь надежду, всяк сюда входящий» — это буквально один из первых литературных мемов. И у тебя получаются мемы. Вот советский вымпел, а на нем написано «За что?». Помнишь, была шутка: «А мне будет за это что-то: вымпел или хотя бы ручка?» — «Нет, просто почет и респект!»

Слушай, я же не очень умею рисовать, но мне хочется высказаться, и поэтому я использую текст. На самом деле я могу что-то нарисовать, но хочется передать мысль быстрее и четче. Поэтому текст. Я вообще человек словесно-литературного типа.

Ты не думал книги писать?

В начале нулевых я этим занимался — писал стихи, прозу, все подряд, но ничего не сохранилось. В какой-то момент понял: нафига мне это надо — и уничтожил. Но пока я не могу без текстов. Вот видишь, у меня работа в виде театрального номерка с надписью «Театр ПУХТО». Театр ПУХТО — это цирк, цирк безнадежности, потому что ПУХТО расшифровывается как «Пункт утилизации и хранения твердых отходов». Как я мог иначе изобразить? Словами-то сразу все понятно.

В какой момент происходит мэтч слова и предмета?

Сначала появляется предмет, затем идея и образ, к которому я подбираю текст. Важно, что я ничего не ищу специально: предмет должен сам меня найти. Например, выхожу я на улицу и вижу, что валяется какой-то коврик — если я чувствую, что он идет ко мне в руки, то я его беру. Специально я ничего не покупаю — только если предмет сам просит меня купить его.

Просит?

Да. Вещи, которые я нахожу, вступают со мной в контакт. Лежат две доски, но только одна меня позовет — без кавычек позовет. Она не выходит у меня из головы, поэтому я иду, забираю ее, мою и что-то на ней рисую. Или иду по Уделке и вдруг чувствую, что из кучи меня «ловит» взгляд. Это маленький игрушечный зайчик, и он на меня посмотрел. Я его купил за 20 рублей, и он со мной живет. Не знаю пока, куда его пристроить, потому что он самодостаточный.

Я завидую твоему зайчику: он самодостаточный и, можно сказать, уже в раю, а нам надо еще в чистилище заглянуть.

ЧИСТИЛИЩЕ. ПУШКИНСКАЯ, 10

Чистилище в «Божественной комедии» — многоярусная гора, на вершине которой находится земной рай. Отбыв свой срок испытаний, покаявшись и пройдя сквозь очищающий огонь, души обитателей чистилища обретают вечный покой. Есть ли чистилище в мире петербургского искусства? Эту нишу долгие десятилетия занимает Арт-центр на Пушкинской, 10. Так или иначе отсюда начинался путь практически всех важных авторов и кураторов, выбравших стезю совриска. В том числе и Вадима Михайлова.

Когда ты впервые попал на Пушкинскую, 10?

В девяностые годы еще. Было легендарно! Помню людей в растаманских шапочках, это казалось очень необычным.

Когда мы проходили в арку, мальчик-альфа сказал своим подругам: «Здесь настоящее секретное место». То есть для него Пушкинская, 10, — секретное место. Хотя что может быть мейнстримнее?

Для подростков секретное.

Какой-то круг сансары петербургского искусства.

Мы с тобой пришли к двери, за которой была галерея «Лампа» — тут я работал и жил первые четыре месяца в Петербурге. Меня сюда привела Полина Слепенкова, которая сейчас занимается «Фабрикой лимонной кислоты» и продвигает сибирское искусство. А 10 лет назад она занималась галереей «Лампа». Мы с Полиной курировали там выставки, ну и свои работы я тоже показывал — сам себе организовал персоналку. Я тогда делал из туалетной бумаги длинные пласты в технике папье-маше и наносил на них аппликации мрачного свойства — всяких страшных существ, которые символизировали детские страхи. Помню, была картинка о боязни взрыва газового баллона.

Довольно быстро у меня кончились деньги, я ушел из «Лампы» и отправился скитаться по другим местам, но потом опять вернулся на Пушкинскую, 10, — искусствовед и куратор Глеб Ершов сделал мне персональную выставку в галерее Navicula Artis, где впервые показал мои деревяшки с выцарапанными рисунками.

Твое фирменное царапанье по дереву и другим поверхностям сложилось в Петербурге?

Нет, в Перми, но там эта стилистика была нафиг никому не нужна. Мне так и говорили: «Что это за хрень такая собачья? Нам это не нужно». Я царапал себе в стол, маленькие картиночки делал из деревяшек. В Петербурге мое корябанье получило какое-то значение. Выяснилось, что, кроме меня, никто еще не корябал, только Мамышев-Монро — и то на фотографиях. Техника вообще отличная, быстрая, от нее мало грязи, растворители не нужны. Можно сказать, это графика такая: когда я поступал в Союз художников, то носил эти работы на секцию графики. Правда, меня не взяли, одного голоса не хватило.

Удивительно, насколько Пушкинская, 10, похожа на чистилище: кто-то попал на вершину, кто-то наоборот. Вот ты смог здесь найти себя и свою уникальную манеру. Немного беспокоит, что твои новые работы, похожие на мягкие игрушки, — слишком мейнстримные, хуже только керамика.

Почему? Я вот как раз хочу керамикой заняться. В моей коллекции есть работы пациентов из шестой психушки, там художница Вера Светлова, ветеран арт-группы Parazit и резидент Jessica Gallery, занимается арт-терапией с пациентами — мне кажется, это очень круто. Я вообще хочу поменять стилистику, потому что мне это корябанье надоело ужасно. Правда, что конкретно я хочу делать дальше, говорить не хочу. Я очень люблю наивное искусство, хочу быть наивным художником.

Для этого ты слишком глубоко погружен в контекст современного искусства.

Ну да, к сожалению. Наивный художник — это когда человек всю жизнь водит электрички, а дома рисует их на ржавых листах кровельного железа. Потом умирает, работы всплывают, а он признается большим мастером наивного искусства. Мне хочется как бы очиститься. Как это сделать теперь? Когда Вадим Михайлов в ТОП50 Собака.ru?

Можешь все сжечь, например.

Я уже сжег однажды свои работы перед переездом в Петербург. За 5 000 рублей никто брать не хотел, поэтому часть я продал по 2 000 рублей, а то, что не купили, в морозный день повез в лес на саночках, как Филипок. Построил их шалашиком, зажег — и горели они белым пламенем.

Ты уехал из Перми и сжег работы, потому что пермская арт-тусовка переместилась в Петербург. А за последние годы арт-комьюнити разъехалось по Европам. В прошлом году ты прожил три месяца в парижской резиденции Cité internationale des аrts. Как ты туда попал?

Сам не знаю, моя галерея MYTH поставила перед фактом — Вадик, ты едешь во Францию, а перед этим сделай персоналку во Французском институте на Невском. Выставка проходила в маленькой комнатке, в которой ничего нельзя вешать — стены покрыты антикварными дубовыми панелями. Но там стоит шикарный дубовый шкаф — и в шкафу я сделал выставку. Все очень порадовались, сделали мне визу, и в апреле прошлого года я укатил в Париж. Cité internationale des аrts — одна из старейших резиденций, в самом центре, и условия там классные: большая мастерская, полная свобода. Вся поездка была квестом. Во-первых, я сразу понял, что я не знаю английского, хотя думал, что знаю неплохо. Это еще ладно, в резиденции была девушка из Южной Америки, из индейского племени. Она знала только язык кечуа — специально для нее в Париже нашли чувака, который на кечуа говорил. Она сделала самую интересную программу, рисовала классные картинки и пела индейские песни — весь Париж прибежал в ладоши хлопать. Парижане очень падки на всякие народные дела.

Нет ли тут экзотизации какой-то? Апроприации?

Ну любят они такое! Но в обратную сторону не очень работает. В резиденции я сделал работу, на которой изобразил короля Генриха II, который погибает в сражении с графом Габриэлем де Монтгомери со словами Lacrymae hinc, hinc dolor («От этого все мои слезы и боль моя»). Эту фразу, помещенную на сломанное копье, вдова короля Екатерина Медичи сделала своей эмблемой. Мне хотелось запечатлеть эту историю без лишних деталей, как это сделал бы средневековый мастер лубка, поэтому у меня кони изображены в наивной стилистике. Французы допрашивали меня: «Нафига ты это нарисовал?» Я говорю: «Да блин, а что такого?». И они мне сказали очень правильную вещь: «А что, если вот мы приехали к вам в Москву, нарисовали бы историю какого-нибудь там Бориса Годунова?» Я подумал, а действительно, что они в этом бы поняли?

А ты хотел бы переехать во Францию?

Я привык преодолевать, а французы, как мне кажется, намного более жизнерадостные и расслабленные, чем я.

(Затемнение. Внезапно по всей Пушкинской, 10, пронеслось известие о смерти Владимира Шинкарева, сооснователя легендарного движения «Митьки», — художника, без которого петербургское искусство невозможно представить, а еще труднее — понять. В галерею «Люда», где проходит наша беседа, стекаются художники из соседних галерей и мастерских, на столе появляется вино, начинаются стихийные поминки. Диктофон тактично выключается, а затем, с разрешения собравшихся, включается посреди совсем другого разговора, на совсем другой ноте и под другим градусом.)

Ты знала, что главным «митьком» был фотограф Борис Смелов, у которого черно-белые фотографии Петербурга без машин? Мне про это один из «митьков» рассказывал. Все эти митьковские прибаутки, всякие там ёлы-палы, да и само понятие «митек» — это от Смелова, он так Митю Шагина называл.

Не знала. Борис Смелов и его снимки для меня — квинтэссенция мрачной черно-белой эстетской ленинградской фотографии, вот «Митьки» именно с Пушкинской, 10, ассоциируются.

«Митьки» — такие веселые скуфы, а у Смелова ничего веселого нет.

«Митьки» — не скуфская, а арефьевская тема, долгое продолжение Арефьевского круга. И она была очень хороша! Я до сих пор хожу на могилы этих художников — Александра Арефьева, Рихарда Васми на Красненьком кладбище в Автово, цветочки приношу. Скоро снова пойду, потому что они учителя, учителя именно петербургского искусства. Мне очень хочется остаться в Петербурге, никуда не уезжать, тут и умереть. Как Шинкарев. Очень горько сейчас.

Всегда можно вернуться, обогатившись знаниями о европейском арт-рынке.

Петербург ждать не будет. Когда я сюда переехал, мне очень быстро захотелось свалить. Но потом я понял, что Петербург — это такой пожилой мужчина, очень-очень-очень вредный, но при этом справедливый, понимаешь? Если ты делаешь то, что Петербург хочет, он даст тебе все. Думаю, останусь тут и умру. Петербург — абсолютно мой город. Мне нравится здесь все.

РАЙ. ЭРМИТАЖ

В земном раю Данте встречает свою возлюбленную Беатриче, а еще — вечную весну, тишину и гармонию. «Я вышел чист и готов взойти к звездам». Эрмитаж, точнее попадание в его коллекцию или пул выставок, — эквивалент рая для художника, высшая степень признания, когда тебя «взяли в будущее» и поставили на одну доску со старыми мастерами. Мастерами, с копирования которых начинается любое петербургское художественное образование, а также самообразование. И эту болезненную связь, чтобы делать свое искусство, сложно разорвать.

Один из важнейших сюжетов в твоем искусстве прямо сейчас — библейское Изгнание из рая, которое мы тут, в Эрмитаже, и будем искать. А когда ты первый раз прочитал Библию?

В юности еще, и довольно досконально. Но я читал не только Библию, но и Упанишады, и Коран. Чтобы дурачком не прослыть в разговорах. (Смеется.) Но давай сразу обозначим: я не работаю напрямую с библейскими сюжетами, я работаю с российским околобиблейским фольклором.

Что это такое?

В России далеко не все, кто считает себя православным, являются христианами. Я часто замечаю смешение языческих и христианских традиций, и в этой точке рождаются околобиблейский фольклор и система представлений.

Как ты ее используешь?

Я переношу библейские истории в современные реалии, начал делать это лет 6–7 назад. Беру ветхозаветных персонажей и помещаю в российский контекст. Вот, например, «Изгнание из рая». За последние годы из России уехало много людей, которые чувствуют себя физически изгнанными из места, которое считали домом. Или у меня есть работа «Гражданин, пройдемте» — ангелы уводят какого-то персонажа. В общем, беру что-то возвышенное, стремящееся к свету, и совмещаю с бытовым. Показываю тем самым, что возвышенное в нашей культуре часто опошлено.

То есть мы всё дальше от Бога?

Я скорее делаю сатиру. Но то, что мы всё дальше от Бога, — это факт.

Мы сейчас в залах западноевропейской живописи, но как бы ни были страшны сюжеты, в работах чувствуется дух гедонизма, особенно у итальянцев. Наши художники всю историю копировали западных, но радости жизни и гедонизма почти нет в русском искусстве. Разве что в нулевые: Виноградов и Дубосарский, весь гламур этот.

Это был очень горький и тяжелый гедонизм.

Остается напряжение и превозмогание?

Россия — страна напряжения. На этой территории по индийским представлениям живут демонообразные существа, которые создают бессильный напряг. Давай, кстати, уже сядем вот перед этой капустой Снейдерса. У меня даже есть работа про капусту. Как-то я ехал на поезде по Франции и увидел такую мощную, мясистую капусту. Меня поразила эта капуста и в целом бесконечные французские плодородные поля. Очень захотелось это как-то зафиксировать: на улице мне попался мешок из-под суперфосфата, удобрения такого, которым овощи поливают, к нему я добавил всяких средневековых персонажей из лубков и манускриптов, например летучую мышь. Иногда я так делаю: страна мне малопонятная, я не врубаюсь в ее историю, поэтому я собираю разные смысловые кусочки — по наитию, без какой-то системы.

После стажировки у тебя поменялось восприятие нашегоискусства?

Поменялось, конечно. Просто понял, что если хочешь быть европейским художником, будь проще. И одновременно сложнее.

Это как?

Европейские художники больше внимания уделяют рассказу о своей работе, чем самой работе. В том смысле, что у нас больше заморачиваются именно над техникой — академическая школа. А о чем работа, как это объяснить — уже не так важно. Вот, кстати, хорошая вещь (показывает на скульптуру Луизы Буржуа, которая осталась после «Манифесты 10»).

Почему она хорошая?

Да просто вижу, что классно. И все. Внутри что-то такое включается. У меня есть личный индикатор хорошести выставки. Если я быстро убегаю, значит, вперло, загорелось — и я валю домой и начинаю работать. Зажглось.

Тебя что-то в Эрмитаже торкнуло?

Вот вазы греческие краснофигурные со змеями — посмотрел и понял, что хочу тоже на горшках царапать и тоже змей. Змеи, драконы — это про меня как раз.

Ну тогда, надо в мастерскую скорее.

ЭПИЛОГ

Каждый день Вадим Михайлов видит из окна своей мастерской Смольный собор, который по ночам напоминает огромный космический шаттл. Однако в самом соборе и на его феноменальной колоннаде Вадим никогда не был. По этому после Эрмитажа мы поехали в собор и через 10 минут подъема молчали с эпичным видом на Петербург. И если это не божественно, то что божественно?

Текст: Александра Генералова

Фото: Валентина Каштан

Продюсер: Дарья Венгерская

Стиль: Олег Ульянов

Визаж и волосы: Ольга Лашкова

Свет: Василий Кабайлов Skypoint

Ретушь: Софья Полякова

Ассистент стилиста: Ангелина Иванова