«Отец нашел меня только в 1945-м»: хранительница памяти о блокаде Елена Тихомирова — о зиме 1941-го и детской дружбе с космонавтом Титовым

Где вашу семью застало начало Великой Отечественной?

Мы жили в Автово, в предпоследнем по проспекту Стачек доме. Отца тогда перевели на завод имени Андре Марти (сейчас это «Адмиралтейские верфи». — Прим. ред.), начальником цеха, и дали эту квартиру. Самая окраина города, из окон видно Красненькое кладбище, а дальше только березы.

22 июня мы должны были ехать на каникулы в Одессу. Все было собрано, отец ушел за такси, меня отпустили погулять. Потом крикнули в форточку: «Быстрее домой!» Я пришла, и мне сказали: «Война».

Через два с половиной месяца в Ленинграде началась блокада. Что происходило с вашей семьей?

Папа все время проводил на заводе — там, как и во всем Ленинграде, перестраивали работу для нужд фронта. Я за эти месяцы видела отца два или три раза.

Тем временем фронт приближался вплотную к нашему дому, вблизи Автово создавалась вторая линия обороны. Мы жили на втором этаже, окна выходили на Стачек, поэтому в нашей квартире разместили солдат, а в окна поставили пулеметы. Нас переселили в коммуналку на Петроградской стороне. Соседями были молодой парень, который работал на Дороге жизни, помогая снабжать город и поддерживать эту единственную связь с «большой землей», и девушка с собакой, вместе с которой она позже и ушла на фронт.

Что вы помните из той тяжелой блокадной зимы?

Я была уже большая, семь лет. Сама ходила за пайком, выкупала хлеб. Да, просто по карточкам его не давали, за положенные 125 граммов нужно было заплатить деньги. В феврале 1942-го от голода умерла бабушка. Слегла мама. Соседа как раз отпустили со службы домой — помыться, переодеться. Увидев, что моя мама совсем плоха, он отправил ее в больницу, а меня — в детдом.

А где же был ваш отец?

Его командировали в Сибирь заместителем начальника на строительство военных комбинатов, где потом делали знаменитые боевые машины, «Катюши».

Как вы уезжали из Ленинграда?

Нас собрали в детдоме и сказали, что с утра будет эвакуация. Был сентябрь 1942 года, мы доехали до Волхова, где нас встречали моряки — мост был разбомблен, детей и раненых переправляли на другой берег на лодках. Дальше — поезд и 22 дня дороги на Алтай, куда война не добралась.

Поездку помню плохо: лежала без сознания — корь. Зато до сих пор помню первое, что увидела, очнувшись в больничном купе, — стакан с морсом. А потом крик медсестры: «Она пришла в себя! Она открыла глазки!»

Куда в итоге вас привезли?

В колхоз, где председателем был дедушка самого Германа Титова — летчика-космонавта, второго в истории человека в космосе! 28 сентября мы туда приехали, а через несколько дней уже пошли помогать в полях. Помню, как было красиво и как местные учили нас, городских ребят, ходить по стерне. Это когда травку косят и после на земле остаются срезы с острыми краями — а чтобы не порезаться, нужно уметь ходить, прижимая их ступнями к земле.

А самого Титова видели?

Да! Он мальчишкой играл с нами. Возьмите его книжку «Голубая моя планета», он пишет о нашем детском доме и даже о своем первом мальчишеском чувстве к девочке Лоре Виноградовой из Ленинграда.

Сколько вы прожили на Алтае?

До конца войны, отец нашел меня только в 1945-м. Не помогло даже знакомство с Говоровым.

Тем самым? Леонидом Говоровым, командующим Ленинградским фронтом?

Да. Папа некоторое время жил в Новосибирске, там ему выделили большой номер в гостинице. И однажды подселили к отцу соседа — Говорова. Но даже он узнать, куда меня вывезли, не смог. Получилось только у моей тети — она нашла записи в архиве РОНО.

После школы вы пошли в Кораблестроительный. Почему? Из-за отца?

Вообще сначала я поступала на геофак ЛГУ, но не прошла по конкурсу. Устроилась на Балтийский завод, где работал папа. Сперва в лабораторию, а потом комплектовщицей в цех: плоское таскать, круглое катить. (Смеется.) Там мы строили крейсер «Свердлов», научное судно «Космонавт Владимир Комаров». От комсомола агитировала ребят поступать в Корабелку. Ну и сама с ними пошла.

Вы работали в конструкторских бюро — сначала в «Балтсудопроекте», где разрабатывали научные и грузовые суда, а потом в КБ «Рубин», где делали подводные лодки. Чем занимались?

Подготовкой производства. Я должна была знать весь проект и понимать, когда какая деталь понадобится, чтобы завод мог все вовремя заказать. На «Рубине» занималась «варшавянками» (подлодки, которые сейчас используются ВМФ РФ. — Прим. ред.).

Сейчас вы — одна из главных хранительниц памяти о блокаде. Как вы к этому пришли?

Никогда не забывала о войне, но долгое время была немного в стороне: училась, работала. В 1989-м вышло постановление о награждении всех переживших блокаду памятным знаком. Тогда же появилось общество «Жители блокадного Ленинграда», и мне предложили создать его отделение в Красносельском районе. В память о тех, кого потеряла, я согласилась.

Чем вы тогда занимались?

Главным были Книги Памяти. Важно было понять, сколько людей погибло на самом деле. Мы смотрели документы, записи в домовых книгах. В Красносельском районе многие бумаги не сохранились — он был частично оккупирован. Люди сами приносили свидетельства, сообщали фамилии погибших и места захоронения.

Мы отстаивали права блокадников: добивались второй пенсии, жилья, отдельной больницы для них — теперь это Центр лечения жителей блокадного Ленинграда

на Старорусской.

Районным отделением я руководила 26 лет, а сюда, в центральное, переходить не хотела — нагрузка гораздо больше, если к каждому вопросу по-человечески относиться. Я трижды выступала в Госдуме: например, спрашивала у тогдашнего спикера Грызлова, почему Минобороны не платит некоторым блокадникам вторую пенсию. Через месяц вопрос был решен.

Что для вас самое важное в памяти о блокаде?

Помнить, что было главным для людей. Они хотели, чтобы город жил, о себе думали в последнюю очередь. Главное — Ленинград, а мы уж как-нибудь выберемся.