Народный художник России родился в Ленинграде в 1930-м, а во время блокады остался один дома: научился выживать и тушить зажигательные бомбы, за что в 13 лет получил медаль «За оборону Ленинграда». Сейчас Всеволод Михайлович продолжает работать в своей мастерской в Доме художников на Песочной набережной.
Всеволод Михайлович был одним из первых организаторов блокадных выставок в СССР.
Работал в геологических экспедициях на Чукотке, в Якутии, на Камчатке, в охотничьих промысловых бригадах в Хабаровском крае, ездил писать на Таймыр, Алтай, Урал, в Карелию, Коми, Архангельскую область.
Работы художника хранятся в том числе в Русском музее, а в начале 2026-го их можно было увидеть на выставке «Подвигу блокадного Ленинграда посвящается» в большом зале Петербургского союза художников.
Во время блокады Ленинграда вы — подросток! — жили один. Как это получилось?
Я сын медиков. Папа был хирургом, мама училась в Медицинском институте, и когда началась война, их обоих мобилизовали работать в военные госпитали. Родители оказались на казарменном положении: отец вообще не приходил домой, а мама только иногда. Мне было 11 лет.
И как вы справлялись?
Хотелось жить. Самой страшной была, наверное, первая бомбежка. Все грохотало. Потом уже как будто не так страшно было. Хотя, помню, мы ходили смотреть кино в морской госпиталь, где работала мама моего друга. И в это время туда прилетела бомба. Все загорелось, жуткая паника, все выскочили в сад. Немецкий летчик увидел, что все бегают, зашел на второй круг и стал скидывать бомбы прямо на людей. Да, страшно, очень страшно. Но иногда был и азарт. Один раз в соседний дом попал снаряд, мы побежали туда помогать спасать вещи, хватали их, складывали в кучу и снова бежали выносить.
В конце 1941-го норма хлеба для детей была 125 граммов. Что вы ели?
В самом начале войны отец принес костную муку для собак — я ее варил. Она, когда начинает вариться, жутко воняет. Вонь до сих пор помню. Это ж удобрение. Еще у нас было немножко дуранды — это такие плоские брикеты из жмыха подсолнечника — и шкура лошади, отец давно зачем-то купил. Когда я один дома остался, я отрезал от нее куски, опаливал, скоблил, а потом долго-долго варил. И так всю эту шкуру съел. В какой-то момент до ручки дошел уже. Помню, даже копыто лошадиное варил. А однажды у меня хлеб тетка вырвала на улице. Хватает его, он падает на землю. И она падает за ним и сжирает весь. Я стою рядом. Ногой ткнул ее раза два.
Вы верили, что мама и папа вернутся?
Не знаю. Ушли и ушли. Никто ничего не объяснял.
Что больше всего запомнилось из того времени?
Прорыв блокады 18 января 1943-го. Помню, вдруг загрохотали снаряды. Я в панике, жутко. Радио молчит, спросить некого. Я распсиховался и решил искать маму. До сих пор не могу понять, как я нашел ее госпиталь на Бородинской, я же там никогда не был. Вхожу во двор, а он весь в солдатах раненых, прямо с фронта, в грязи, в крови. Вызвали маму. Она вышла совершенно черная, лицо обтянуто кожей. Не обнимает, не целует, просто отдала мне баночку с какой-то едой и сказала: «Иди, нашу блокаду прорвали». И потом я ее долго не видел.
Оказывается, мама заразилась тифом, лежала в Боткинских бараках (инфекционная больница им. Боткина. — Прим. ред.). Оклемалась и пришла домой уже ближе к лету.
Как вы начали рисовать?
В художественную школу меня водили еще до войны. Кстати, там я встретил Илью Глазунова. Это потом он стал народным художником и основал свою академию живописи, а нам его показывали как какого-то необыкновенного мальчика, он был с огромным бантом и в коротких штанишках. Мне он уже тогда не понравился.
Во время войны я тоже что-то рисовал. Но вообще не до этого было. Видел я потом якобы детские блокадные рисунки — фальшак, позже сделано. В 1944-м, после снятия блокады, я снова пошел в художку. Там учились ребята, которые прямо с фронта пришли — в форме, в шинелях. В атмосфере соперничества стало интересно рисовать, и я закончил на пятерки и школу, и Институт Репина. Нас с друзьями приняли в кандидаты в Союз художников, а работы взяли на Всесоюзную выставку дипломов.
Почему вы решили выбрать такой сложный путь и уезжать в длительные командировки писать охотников на Чукотку, Таймыр, в опасные дикие места? У вас же была жена, маленькие дети.
До сих пор не могу понять, как жена меня отпускала. Святая. Верила, что мне это нужно.
Зачем вам это было нужно?
Я год преподавал в Мухинском училище и понял, что это не мое, тупик. А интерес к охоте мне еще отец привил. Ну я написал письмо в охотничье управление Хабаровского края, что хочу познакомиться с промыслом коренных народов. Поехал, внедрился в охотничью бригаду. Сначала они не понимали, зачем я приехал, провокации мне устраивали. Потом за своего приняли.
Меня захлестнула эта романтика. Когда я попал на Дальний Восток, я понял, что там совершенно неведомые вещи, художники там не бывали. До этого их в возили в эти места на пароходе как туристов: выгружали на берег Енисея, приводили местного жителя в костюме, они его писали и уезжали. А я видел настоящее. Помню одно 1 сентября на Чукотке: вдруг небо стало красно-фиолетовым, цвета клюквы. И в это время чукчи привезли с охоты моржа. На берегу разделывают его, сами все красные от крови. И свет такой же. Как в театре. Очень зловеще. Где такое увидишь?
А как вы стали главой секции живописи Союза художников?
Я как-то заступился за художника-фронтовика, не особо его знал, но обидно за него стало. Какое-то молодое дерьмо ему на собрании выговаривает. Я встаю и говорю: «Я тебе морду набью за то, что ты оскорбляешь нашего товарища». Ну меня и выбрали. Сначала главой секции, а потом и в правление.
Когда председатель уходил в отпуск на несколько месяцев, я за него все делал. Как-то решил освоить бухгалтерские отчеты — смотрю, там почему-то два водопроводчика. Только я решил разобраться, в чем тут дело, а бухгалтер у меня отчет забрала. Потом ее посадили: она воровала и подписывала за председателя эти отчеты.
Когда вы начали блокаду писать?
Когда я увидел, что фальшь идет. Первая моя картина про блокаду — сидит ветеран, явно в расстроенных чувствах, потому что о блокаде тогда, в конце 1950-х, почти не говорили. И в картине была критика такого отношения к блокадникам. Когда Брежнев пришел к власти, ветераны стали в почете. И про блокаду стали вспоминать.
При изображении блокады важен образ, который можно прочувствовать. Возьмите знаменитую картину Бориса Угарова «Ленинградка» — женщина идет по набережной, все изображено скупо. Никаких бомбежек и ужасов. Но почему-то именно это и производит впечатление.
Текст: Анастасия Принцева
Комментарии (0)