• Мода
  • Герои
Герои

Михаил Шемякин: «В доме Hermes до сих пор хранятся мои колодки, так и называются — шемякинские»

«Мода — это я» — мог бы сказать художник Шемякин. Его фуражка и галифе — ДНК петербургского стиля, как шарф Пиотровского и шляпа Боярского, именная «шемякинская» колодка хранится в доме Hermes, а сам мастер только что выпустил коллекцию ювелирных миниатюр с брендом Sasonko.

Мой отец, гвардии полковник, оказал на меня большое влияние в том, как нужно следить за своей одеждой. Он служил в кавалерии и во время Гражданской войны, и во время Великой Отечественной. Посылал своего адъютанта
в Грузию, чтобы тот оттуда привозил сапоги, сшитые так, как хотелось отцу: с квадратным носком, из специально обработанной кожи. У него был свой портной, который обязательно подгонял по фигуре выданную форму. Кабардинцы, а отец принадлежал именно к этому народу, как и все представители Северного Кавказа, очень тщательно работают над своим обликом — не в силу того, что они пижоны или хотят создать какую-то моду. Просто во время боевых действий каждый сантиметр в одежде и обуви важен, и не случайно все мелочи и детали продумывались столетиями.

Сын офицера Миша Шемякин рос в Восточной Германии, где служил его отец после войны.

Мама была актрисой из старинной дворянской семьи, и покорить ее сердце было очень сложно, но отец смог это сделать благодаря своей элегантности. Мое детство прошло в ГДР, где в Западной группе войск служил отец. В то время у меня и моих сверстников не было никаких особых размышлений об одежде, как у сегодняшних детей. Мы вырастали с определенным взглядом на жизнь: хотели быть очень сильными, и все, что было связано с расслабленностью или с чрезмерным вниманием к внешнему виду, в нашем мальчишеском кругу презиралось. А после просмотра фильма «Остров сокровищ» мы вбили себе в голову, что должны обязательно стать пиратами, — так нашим идеалом стал Джон Сильвер. Мы нашли себе тельняшки, сделали флаг Веселого Роджера с черепом и костями, выучили песни, которые нашли в каких-то книжках, и распевали их по вечерам. Очень жалели о том, что у нас два глаза, а не один, потому что пиратская повязочка казалась нам верхом совершенства, лучшим дизайном.

Когда в возрасте четырнадцати лет я переехал с родителями в Ленинград, у нас, у мальчишек, был такой идеал: кепка, нахлобученная на голову, шарф, замотанный вокруг шеи. Некий момент приблатненности считался большим шиком. В то время появились стиляги, но такие глубоко мужественные мальчики, как я, их презирали. Позднее я поступил в художественную школу при Институте имени Репина, и начались уже совсем другие влияния на меня и моих одноклассников: мы подражали импрессионистам, тогда еще запрещенным в СССР, и мечтали о каком-нибудь французском берете. Моего друга, в будущем замечательного художника Юру Ковалева,
с позором отчислили из школы только за то, что он, насмотревшись портретов Ренуара, носил розовый шарф. Позже нам хотелось одеваться так, как одеваются иностранцы, тем более что они уже стали тогда появляться в Ленинграде.

В 1970-е в Париже Михаил Шемякин подружился с Владимиром Высоцким, который часто приезжал во Францию к своей жене, актрисе Марине Влади.

В 1971 году меня выслали из СССР и я оказался в Париже, где начинал с полной нищеты. А когда стал зарабатывать первые деньги, конечно, я не одевался как сегодня — иной раз любил нарядиться очень экстравагантно. Мог нацепить красные брюки, мушкетерские сапоги из кожи, матроску и черный цилиндр поверх длинных, ниже пояса, волос. Вот в таком виде я разгуливал по улицам, когда однажды вечером увидел в районе Пляс Пигаль группу советских туристов под охраной сотрудника КГБ, «топтуна», как их тогда называли. Поглядывая на проституток, он разглагольствовал о том, что это позорное злачное место Парижа, в котором незачем появляться нормальным людям. А я, проходя мимо в своем цилиндре, абсолютно не похожий на русского, на чистом русском языке сказал: «Вот и не хрен вам здесь делать». И пошел дальше не оглядываясь, но затылком чувствуя открытые рты.

Позднее, когда я встал на серьезные контракты, то начал военизироваться в своей одежде. Сапоги я всегда любил, это отцовское, уже где-то в генах. Кроме того,
они «держат ногу», что для художника важно, — помню, дружил с замечательным графиком Александром Тышлером, который говорил, что в мягких туфлях его сразу тянет на диван. Шил сапоги на заказ, в компании Hermes до сих пор хранятся мои колодки, они так и называются — «Шемякинские». Эта модель принадлежит только мне, я ее разработал подобно той, что носил отец. Кроме того, сегодня я живу во Франции в деревне, у нас парк 26 гектаров, и если ты идешь на прогулку, обязательно надеваешь сапоги, потому что иначе нельзя: у нас очень много змей.

Учитывая то, что я много работал и лепил — я вообще-то скульптор по образованию, — мне были нужны серьезные карманы. Когда ты покупаешь гражданскую куртку, то карандаши, ручки, скульптурные стеки начинают буравить твой карман, из которого рано или поздно все вываливается. Тогда же появились армейские брюки с большими карманами, которые изначально созданы для того, чтобы солдаты в них много чего носили.

Работы Михаила Шемякина отличает узнаваемая манера.

Очки необычной формы и очень редкого дизайна я нашел в Америке. Я такие нигде не встречал, купил сразу несколько пар и с тех пор только
в них и хожу. Мне понравилось, что в них есть стекла в дужках, через которые я вижу боковым зрением. Фуражка с козырьком тоже не случайность: тот, кто хорошо знаком с историей искусства, заметит, что в автопортретах художников начиная с XVI века регулярно появляются козырьки, привязанные к голове веревочкой. Самое известное из таких изображений — автопортрет Жана-Батиста Шардена. Козырек необходим, чтобы во время работы защищать глаза от яркого света. В Америке я девятнадцать лет прожил в помещении, где до потолка можно было дотронуться рукой, да еще низко висели люстры. И чтобы не выжечь себе глаза, я стал носить эту фуражку с козырьком. Даже когда встречаюсь с президентами, снимаю головной убор, а потом говорю: мое вам почтение, извините, не выношу света, буду продолжать беседу в фуражке.

Я помню, мы пришли с Сарой (жена Михаила Шемякина Сара де Кей. — Прим. ред.) на премьеру фильма Михалкова «Сибирский цирюльник», и по просьбе Никиты я оделся в пиджак, а брюки выпустил на сапоги. Полно народу, и вдруг появляется Михаил Горбачев с женой Раисой, которых я хорошо знал. Михаил Сергеевич мне и говорит: «А мы смотрим с Раисой Максимовной и не понимаем, вы это или не вы? Даже расстроились. Вам ни в коем случае не нужно так одеваться».

Sasonko. Михаил Шемякин. Камнерезная миниатюра. Серия «Карнавалы Санкт- Петербурга»

Так что все в моей одежде на сегодняшний день рационально, все подчинено не моде, а работе, потому что некогда. А если мне хочется создать что-то любопытное в дизайне, то я предпочитаю самовыражаться в театре, в котором сделал уже сотни фантастических костюмов, или вот с недавних пор — в ювелирном искусстве. Создать коллекцию миниатюр «Михаил Шемякин» и открыть салоны в Москве и Петербурге мне предложил Михаил Сасонко, владелец ювелирного дома Sasonko. Он и сам человек необычный и артистичный, и у него замечательная бригада очень толковых ювелиров-исполнителей, с которыми легко и интересно работать. Они предлагают мне свои технические идеи, и всегда это попадание в десятку.

Мы разработали три линии — одна
 по мотивам костюмов к балетным постановкам «Щелкунчик» и «Волшебный орех» в Мариинском театре, вторая связана с карнавалами Петербурга и Венеции, а третья — с метафизическими образами. Используем в работах в основном серебро, золото, керамику и цветную эмаль. 

Текст: Виталий Котов
Фото: Алексей Костромин

Следите за нашими новостями в Telegram
Материал из номера:
декабрь

Комментарии (0)

Авторизуйтесь

чтобы оставить комментарий.

Ваш город
Санкт-Петербург?
Выберите проект: