От Ланы Дубайской до Лели из Таракановки: что такое ИИ-сериалы и почему мы их смотрим?

ИИ-сериалы и мультфильмы — симптом тотальной усталости в условиях позднего капитализма. Я сама ловлю себя на том, что начинаю потреблять такой контент именно в моменты истощения — когда уже нет ресурса на тексты, кино или даже обычные сериалы. Среди причин: постоянная тревожность, ощущение недостаточности, давление от необходимости постоянно быть продуктивной. В этом смысле бесконечная лента иллюстрирует позднего Фрейда с его идеей влечения не только к жизни, но и смерти — к покою и неорганическому состоянию. Поток видео становится пространством, где человек на время исчезает: там может не быть ни политики, ни социальных проблем, ни требований — только короткие, яркие и простые стимулы. 

Интересно, что такой контент одновременно и демократичен, и нет. С одной стороны, создать мультфильм сегодня может почти любой. С другой, реальные «средства производства» все равно остаются в руках тех, у кого есть ресурсы: вычислительные мощности, бюджеты на продвижение, доступ к платформам. В итоге выигрывает не качество, а количество.

ИИ-мультики открывают новые пространства для воображения — странные, абсурдные, иногда откровенно жестокие. Их популярность быстро сгорает: то, что вчера было вирусным брейнротом, сегодня уже забыто, и нужно производить еще более экстремальный контент. Так они напоминают о давней, но маргинализированной линии культуры — садистском воображении. Истории про страдающих, умирающих или трансформирующихся ИИ-котиков мало чем отличаются по структуре от фантазий Маркиза де Сада. Просто раньше это явление существовало на периферии, а теперь благодаря алгоритмам соцсетей и особенностям новых жанров оказалось в центре массового потребления. Возможно, именно здесь возникает неожиданная художественная ценность ИИ-роликов: это пространство, где культура позволяет себе доводить до абсурда вытесненные импульсы — усталость, агрессию, желание исчезнуть — и оборачивать их в почти гипнотическую форму.

В ИИ-мультфильмах привлекает прежде всего серийность, поддерживаемая краткими вспышками. Это позволяет, с одной стороны, не выходить за пределы обычного молниеносного усвоения контента, а с другой — существовать в некотором континууме, в продолжительности и в выстраиваемой истории. Содержание не менее важно: зрителя затягивают внутрь водоворота, который состоит из базисных невротических фантазий, страхов и надежд современного человека. Например, из боязни быть покинутым или веры в настоящую любовь.

Обычно эти фантазии делаются предметом осознания в замаскированном виде. В ИИ-сериалах же именно отчужденность героев (то есть их очевидная искусственность, выражающаяся в том, что это овощи или коты, а иногда просто сквозящая в их способе говорить и двигаться) позволяет разыграть эти фантазии в обнаженной форме. Эта нагота одновременно невыносима в своей банальности, но в ней есть и своего рода непристойная притягательность механического и автоматического.

Я училась в Санкт-Петербургском институте кино и телевидения в мастерской Константина Лопушанского. Вместе с мужем, учеником Сокурова, мы начинали с авторского кино, а сейчас я большую часть времени занимаюсь производством вертикальных ИИ-сериалов. Я и сама могу часами смотреть на то, как малина изменяет своему мужу с бананом или чашка кофе — супругу-сахару с сигаретой, а потом у них рождается внебрачный ребенок. Остановиться невозможно: ты ждешь, какие обстоятельства и персонажей автор придумает на этот раз. Элемент залипательности напрямую зависит от воображения создателя ИИ-контента и неожиданности придуманных им сочетаний.

В киноиндустрии был и есть снобизм относительно подобного контента, поэтому взрослых специалистов по ИИ, которые понимают, что такое монтаж, графика и художественная выразительность, мало, и эти люди очень востребованы. Лично я начала работать в одном из агентств, создающих ИИ-видео, в первую очередь из-за того, что заказы на обычную рекламу и клипы практически закончились. Постепенно такие ролики стал вытеснять сгенерированный контент: он остроумнее и виральнее рисует то, что практически невозможно снять.

Вообще, я давно мечтала о графике и анимации, но долгое время эта сфера оставалась слишком трудоемкой и кропотливой. Нейросети изменили индустрию: теперь, чтобы нарисовать кипящий чайник, не нужна команда из двадцати человек. Для создания роликов, конечно, все еще требуется определенный набор знаний: умение монтировать, сводить звук, писать промпты (запрос, который юзер отправляет нейросети. — Прим.ред.).

Я пользуюсь сервисами Weavy, Openart и Pika. На один минутный ролик хорошего качества уходит в районе одной-двух недель, на более простые видео — пара дней. Пока что у меня нет ощущения бессмысленности и фрустрации от этой работы, ведь таким образом у меня получается оплачивать авторские проекты. Например, наш новый фильм «величие_отсутствия». Скажу больше: в этой экспериментальной ленте тоже есть нейросетевой эпизод. Реклама и треш-контент были и будут всегда, главное — их правильно переосмысливать.

Когда я смотрю ИИ-мультфильмы — будь то история про беременность в пятнадцать или монолог страдающей картошки — я в первую очередь обращаю внимание на структуру бессознательного запроса, который они удовлетворяют. Зритель ищет регресса: мимика пиксаровских персонажей, с одной стороны, обеспечивает абсолютную безопасность (это же просто мультик!), а с другой — транслирует сюжеты, наполненные насилием, стыдом, ранней сексуализацией и базовыми травмами отвержения.

В комментариях к ИИ-ролику «Беременна в 15» зрители искренне осуждают героиню подруги мамы и спорят о том, нормализует ли такой контент раннюю сексуализацию. Но, с точки зрения аналитика, они получают возможность хоть как-то проговаривать сложные темы. Поток подобных видео — своеобразная песочница, где мы можем безопасно проигрывать свои экзистенциальные кризисы, говоря от лица неодушевленных предметов, потому что в этой плоскости автоматически снимается запрет на проявление сильных аффектов. Это могут быть и абьюз, и финансовые неудачи — то, что мы в реальной жизни прячем от близких и друзей, то, о чем можно поговорить только с психоаналитиком.

Пока интеллектуальное сообщество вопит о деградации вкуса, люди используют этот формат как инструмент для излечивания травмы. Поможет ли он? Нет, скорее усугубит проблему. Это казус: вот уже и неодушевленные предметы говорят о том, о чем людям все еще страшно.