«Мне кажется, людям сейчас не хватает эстетики и надежды»

ДИНАСТИЯ

Ты всегда знал, что твои прадеды были художниками?

Нет, мне об этом рассказали родители, когда мне было лет пятнадцать-шестнадцать. Мама надеялась, что если это и проявится в нашем роду, то хотя бы в следующем поколении: она считала, что художник – это нестабильная профессия, и когда я пошел учиться в Финансовую академию, думала, что займусь банковским делом.

Но гены взяли свое?

Да! Знаешь, какая у меня в детстве была любимая игра? Я расчерчивал хоккейные коробки: брал мелок и делал планировку квартиры – вот тут будет кухня, тут гостиная. На меня даже жаловались.

Веришь, что талант передается по наследству?  

Если честно, не особо верю в династийность, считаю, что все зависит от нашего окружения, общества. Это история не про кровную связь: один ты пришел в этот мир, один и уйдешь.

Ты видел картины прадедов?

Висящими на стенах – нет, только на фото в семейных архивах: картины братьев Николая и Григория Масленниковых хранятся в запасниках Третьяковки. Они рисовали реалистические пейзажи, я с ними не совпадаю никак.

А вообще история семьи тебе интересна?

У нас в роду много секретиков, думаю когда-нибудь этим заняться, посмотреть свое генеалогическое древо, такое ощущение, что там многое скрывается. Есть, например, село Ветошкино в Гагинском районе, где имение Пашкова: мой прадед был там ключником, а бабушка училась в этом доме – и я в детстве все время там тусил. Со всеми этими переездами многое, конечно, потерялось, требует восстановления.

БИЗНЕС  

Как ты выстраиваешь свою карьеру? У тебя есть цель или ты движешься спонтанно?

Начнем с того, что я получил фундаментальное образование – проучился первый курс в Нижнем Новгороде, в университете Лобачевского, потом перевелся в Москву сразу на второй курс Финансовой академии, изучал там инвестиционно-банковское дело – оценку нематериальных активов, в том числе искусства.

То есть изначально выбрал арт-направление?

Да. Последние два года ситуация в экономике сложная, я по-другому стал оценивать свой, скажем так, инвестиционный портфель: сейчас у меня есть коммерческие проекты, которые кормят некоммерческие. Грубо говоря, я интегрирую искусство в бизнес – посредством визуального языка помогаю решать задачи предпринимателей, доношу до потребителей их ценности, смыслы. То есть, по сути, являюсь неким катализатором бизнес-процессов.

Первый раз слышу от художника про инвестиционный портфель, катализацию процессов… Для тебя искусство – бизнес?

Нет, для меня искусство – алфавит. Есть буквы, из которых мы создаем слова, точно так же как форму наполняем содержанием. Возьмем, скажем, чувство любви: его содержанием мы можем наполнить самые разные формы – архитектуру, классическую живопись, ювелирку, можем создать коллекцию мебели о любви, разработать принты. Но другой момент – у меня есть проекты, в которые я инвестирую свое время, несу расходы, плачу за студию, материалы, возможно, страдаю, просто никто об этом не знает. За мной никто не стоит, мне надо за все платить самому, и тут как в пирамиде Маслоу – сначала необходимо закрыть базовые материальные  потребности, а после уже думать о духовности, самоидентификации.

У тебя на сайте все проекты строго разделены на коммерческие и некоммерческие. Как художник ты по-разному к ним относишься?

Бесспорно, нет. Я бы даже сказал, мне было сложно их разделить. В наше время есть понятие гибридности: я создаю что-то некоммерческое, а потом привношу в это коммерцию. Скажем, сейчас я работаю над проектом «Семь грехов» – абсолютно музейная история, которая будет выставляться сначала в Саранске, потом в Риме. Но это не отменяет того, что я могу сделать высокотехнологичный сканинг картин, а потом принты на ткань – получится коллекция классной одежды. Сколько людей могут позволить себе искусство? Так почему бы не сделать его доступным! Я не говорю о том, чтобы, как Энди Уорхол, штамповать картины – если дела пойдут совсем плохо, возможно, я так и поступлю, но мне больше заходит идея открыток, которые можно подписать и кому-то послать.

Тут проблема в другом: когда работаешь на заказчика, он начинает диктовать условия.  

Когда заказчик обращается к художнику, он знает, с кем имеет дело. Хороших технических исполнителей на рынке много, а талант – это персональная история, это характер. Когда люди идут ко мне, они понимают, как это будет выглядеть, поэтому хотят, чтобы это сделал именно я.

Бизнесмены уважают труд художника?

Я думаю, лидеры рынка – это люди широких взглядов, с огромной насмотренностью, которые уважают именно личность. Другое дело – корпоративная культура, когда все боятся принимать решения, происходит этот бесконечный пинг-понг, приходится лавировать, даже иногда быть кризис-менеджером.

Ты шесть лет работал на солидный бренд «Белуга», который приносит деньги, а потом ушел. Почему?

Потому что я в какой-то момент понял, что не по назначению использую свой талант.  И потом, когда работаешь на компанию, которая связана с пятьюдесятью странами, с событийным маркетингом, пиаром, упаковками, не остается времени для себя. Я помню, приезжал ночью в студию, чтобы просто порисовать. Когда прошла моя первая персональная выставка и обо мне написала Алена Долецкая, началась внутрикорпоративная ревность: я стал самостоятельной творческой единицей, а это не всегда удобно системе. Я очень признателен всем тем людям, что окружали меня, они меня многому научили и многое дали, но на тот момент настал черед перемен, мне захотелось двигаться дальше, отправиться в собственное путешествие.

МОДА

Когда в свое время GQ публиковал твои фото с европейских недель мод, звучали немного завистливые интонации: на тебе были вещи из последних коллекций, которых даже еще нет в России! Как ты там оказался?

Случайно: лет десять назад поехал на Неделю моды знакомиться с Дрисом ван Нотеном – он использовал в своих коллекциях мои цветочные принты. Мне прислали приглашение на его показ, и я пошел. Ну а поскольку я, видимо, классно одеваюсь, у меня есть свой вкус, видение моды, то попал в стритстайл, причем сразу в десятку best dressed мужчин Лондона. Я там как раз тогда жил, все и закрутилось. Помню, в один момент просыпаюсь – а я везде, начиная с сингапурских модельных бюро и заканчивая «Татлером». И, такой, думаю: «О, прикольно!»

Для тебя важно быть модным?

Сейчас – вообще нет. Когда становишься взрослым, смотришь на это по-другому. Всему свое время – тогда мне просто хотелось поиграться. Но моду я в принципе воспринимаю серьезно, для меня это не только способ самовыражения, но и часть культуры, искусства. Возможно, когда-нибудь в будущем даже создам свою коллекцию женских платьев.

Почему именно женских?

Ну а почему у меня на картинах женщины? Женская красота намного глубже и тоньше, чем мужская, у нее огромный диапазон – от порочности до святости.

В одном интервью ты сказал, что хотел бы быть похожим на Тома Форда и Александра МакКуина – но это же такие разные дизайнеры!

Форд мне интересен как бизнесмен, а МакКуин как творец – меня, кстати, раньше часто с ним сравнивали: в творчестве визуально мы чем-то были похожи. Вообще знаешь, как я себя собирал? Когда переехал в Москву, был чуть-чуть потерян и начал искать тех людей, которые меня вдохновляют. Стал их анализировать – расписывал их характеры, как они выглядят, решал, что бы я хотел иметь от каждого из них – умение говорить или подать себя.

Кто был в твоем списке инфлюенсеров?

Много кто – от Илона Маска до Натальи Бехтеревой. Я вообще фанат нейропсихологии и бихевиоризма. Ранее никогда не ходил к психологу, а недавно начал: я проработал свои внутренние конфликты, а также понял, что мне необходимо понизить уровень самопритязаний.  

КОРНИ

У тебя есть проекты, которые изучают национальный код России, например «Обратно к истокам», когда ты путешествовал по регионам страны…

…Я придумал его еще до ковида, когда можно было свободно ездить. Есть такая тема: я придумываю то, что на несколько лет опережает время.

Или выставка «Свет моей жизни» на Винзаводе, где ты исследовал русскую культуру – от традиционной народной до брутализма. Что ты понял про наш народ – какие мы?

Противоречивые. В нас есть всё – от огромной любви и желания обнять, отдать последнее до жесткой категоричности и неприязни, причем все это очень искренне. Мы очень медленно разгоняемся. Мы ленивы, но при этом безумно талантливы. И еще мы очень долго терпим, а потом вдруг устраиваем революцию – перестаем прощать, особенно если покушаются на наши суперценности. И еще русские люди очень любят страдать. Слушай, у нас даже иконы плачут!

Поэтому на Винзаводе у тебя было так много икон?

Там были пустые оклады, внутри которых – зеркало, зритель как бы примерял их на себя. Я хотел сказать, что на самом деле святые были такими же людьми, как и мы, что бог живет внутри нас. Даже в самые темные времена можно найти свет в себе самом – просто посмотреться в зеркало. Еще мне нравится тема язычества, народных праздников. Я хочу и дальше ею заниматься, писать работы, скажем, про день Ивана Купалы, про обряды – вытащить этот культурный код и работать с ним. Я вообще считаю, что искусство должно заставлять задумываться, вывести тебя на эмоции. Пусть ты уйдешь с выставки с отвращением – неважно, это тоже эмоция. А вот если ты ничего не почувствуешь, вот тут уже вопросики.

Кто тебя выводит на эмоции?

Я Врубеля очень люблю – у меня в работах есть его отголоски. Нравятся билибинские мотивы – мне кажется, нам не хватает сказочности. Часто беру у них высокодуховные мотивы, потому что они возвращают нас к истокам.

А сейчас тебя бросило в другую сторону и ты рисуешь «Семь грехов». Причем, как мне кажется, даже их эстатизируешь: грехи у тебя выглядят красиво, не побоюсь этого слова, гламурно.

Я просто люблю такой язык исполнения, мне хочется дать вот этой сказочной мифологичности – ну да, семь грехов, они такие! Грех вообще классно подавать сладким – и тут я заговорил как дьявол (смеется). Но это же не отменяет того, что внутри я могу страдать. Это требует еще больше сил, чтобы не выдавать себя, держать фасад, продолжать работать, когда чувствовать себя суперодиноким.

Но в твоих работах не видно боли, ты так глубоко ее спрятал?

Я очень четко разделяю свою жизнь и искусство. Это очень интимная история, не всем ее следует знать. Когда человек смотрит на боль, то испытывает боль, а мне кажется, людям сейчас не хватает эстетики и надежды. Когда я пишу, то пытаюсь понять, кто мой зритель, как подавать тему, где и как это будет висеть, как это будет потом продаваться, – если я буду выдавать чернуху, далеко она не уйдет.

Что висит у тебя дома?

Мои ранние работы, очень депрессивные, некоммерческие. Я их рисовал, когда только переехал в Москву, работал по ночам в супермаркете. Вот как раз в них есть чувство боли – плачущие люди с тремя головами, как у нонконформистов-восьмидесятников. Но, знаешь, я за созидательную историю, за то, чтоб ты почувствовал боль по собственному согласию: как люди становятся после психологов проработанные, так и здесь – после принятия боли ты ее отпускаешь.

Текст: Сергей Костенко
Фото: Арина Федотова
Арт-директор, макияж и волосы: Юлия Анисимова
Стиль: Алена Сударикова
Ассистент фотографа: Никита Симпсон