«Скажешь слушателям, о чем картина, – и все, диалог закончился»

ТЕОРИЯ: искусство без посредников – что на самом деле хотел сказать автор?

Чем медиатор отличается от экскурсовода?

Само слово «медиатор» пришло к нам из юридической сферы – это посредник, который позволяет сторонам достичь взаимопонимания. В широком смысле культурная медиация – это преодоление барьеров, которые очень часто возникают между человеком и произведениями искусства или объектами наследия. Есть некое клише, что музей – место элитарное: пойму ли я без специального образования, что там выставлено? К сожалению, обычная экскурсия в виде монолога не всегда помогает с этими барьерами справиться. Конечно, есть много замечательных экскурсоводов, которые интересно и понятно излагают информацию, но бывает, что человек выходит из музея, так и не поняв: а при чем здесь я, какое отношение это все имеет к моей жизни? Иногда все понятно: я вижу прекрасный пейзаж, и он мне что-то напоминает, я одновременно получаю эстетическое удовольствие и ощущаю эмоциональное тепло. Но часто все не так очевидно…

…особенно когда дело касается современного искусства, да?

На первый взгляд да. Но это иллюзия, что мы хорошо понимаем классическое искусство: там столько дополнительного контекста, исторических обстоятельств, аллегорий, которые нам уже не всегда понятны. Если вернуться к сравнению между экскурсией и медиацией, то важно учесть, что память человека, как правило, с трудом удерживает большие объемы с первого раза. Во время экскурсии вам интересно, но по выходе из музея в голове останется лишь несколько фактов. А медиация дает эффект погружения, эмоциональной и интеллектуальной сопричастности, в ходе нее конструируются смыслы – посетители вместе с медиатором размышляют о том, что это за произведение, о чем оно.

Считается, что во время медиации 80 процентов времени говорят экскурсанты, а не медиаторы – все верно?

Строгой нормы не существует, бывает по-разному. Здесь дело не в количестве, а в том, что у медиатора просто другая цель. Если экскурсовод должен донести до слушателей определенное количество информации о выставке и о произведениях, то у медиатора такой цели нет. Он дает ровно столько фактов, сколько необходимо для того, чтобы люди могли начать размышлять сами.

Можно сказать, что обычная экскурсия – это лекция, а медиация – семинар?

Действительно, похоже на семинар, где медиаторы с собеседниками совместно исследуют произведения по определенной методике. Как правило, легче начинать с формального анализа, например обсудить колорит и поделиться впечатлениями, – окажется, что у кого-то цвета, которые использовал художник, вызывают радостные ассоциации, а у кого-то – тревожные. Так, обсуждая приемы автора, через отклики участников медиации можно двигаться к более широкому контексту и обобщенным интерпретациям.

У медиатора есть правильный ответ, к которому он должен привести слушателей?

Это нежелательно. В некоторых случаях мы точно знаем, что именно хотел сказать художник, но медиатор не должен начинать беседу с этого: скажешь слушателям, о чем картина, – и все, диалог закончился! Потому что мы привыкли воспринимать автора как авторитет и в большинстве случаев склонны с ним согласиться. Можно назвать тему произведения, но ее трактовку лучше обсудить всем вместе. Гораздо интереснее, если участники сами разберутся, как художник относится к проблематике произведения. Если в процессе медиации возникают интерпретации, не схожие с первоначальным замыслом художника, мы это тоже поддерживаем в ходе беседы. Искусствоведы пишут о том, что, когда зритель подходит к произведению, у него возникает свой собственный «художественный образ-восприятие» – и это такой же важный этап биографии произведения, как и момент, когда его задумывает и создает художник.

В Европе об этом знают уже лет 60, с тех пор как вышло эссе Ролана Барта «Смерть автора». А нам в школе говорили: открывайте учебник и читайте, что хотел сказать автор. Вашим экскурсантам легко дается этот новый подход? 

Перед нами как раз и стоит большая задача постепенно их на это настраивать. Но, мне кажется, еще важнее, чтобы люди поняли: музей – это не элитарное место, посетители – такие же полноправные участники творческого процесса, как и создатели произведений. Наше непонимание – не повод развернуться и уйти, а приглашение разобраться. У нас нет задачи «влюбить» всех в искусство, которое мы обсуждаем. Человек вправе продолжать считать, что, скажем, абстракция ему неблизка, но после того, как о ней поговорил, этот вид искусства станет более понятным.

То есть вы стоите за рациональный подход: понял или не понял? А может, искусство лучше воспринимать на уровне эмоций: нравится или не нравится?

На мой взгляд, важно сочетать оба подхода. Как это ни странно, без понимания контекста иногда сложно разобраться в своих чувствах. А еще важно не ждать от искусства только положительных эмоций. Многие художники создают произведения, которые должны нас растревожить, всколыхнуть спокойствие, задуматься о серьезных и неприятных темах – такие произведения не могут нравиться по умолчанию. В таких случаях я предлагаю слушателям ответить на вопрос: автор это сделал специально? Или он хотел создать что-то прекрасное, но просто не получилось? А если сделал специально, то зачем?

Неожиданное сравнение: медиация похожа на сеанс психоанализа? Там ведь тоже говорит по большей части пациент, врач лишь задает вопросы.

Я не психолог, поэтому мне сложно сравнивать. Но, возможно, тут есть некоторое сходство: обсуждая искусство, мы в любом случае говорим о себе. Произведение становится посредником или даже своеобразным щитом, которым мы можем немножко прикрыть свою душевную наготу: мы говорим о важных для нас вещах, но как будто от имени художника или экспоната. Например, если я считаю, что произведение посвящено боли разлуки, я могу об этом рассуждать, потому что у меня тоже есть такой опыт и я могу поделиться этим вслух, но в ходе медиации никто не заставит меня рассказывать слишком личную историю и не начнет меня «лечить». Медиация дает возможность поделиться ровно тем, чем вы готовы делиться в данный момент. В Русском музее в Санкт-Петербурге работает известнейший эксперт и исследователь медиации Алексей Григорьевич Бойко, и мне нравится его формулировка: «Арт-медиация – это доверительный диалог о насущном в музейном пространстве». Так вот, создать пространство для такого доверительного диалога – это тоже задача медиатора.

И если уж совсем глубоко копнуть: медиация – это же метод майевтики Сократа! Он тоже задавал ученикам наводящие вопросы, которые помогали им самостоятельно «родить» истину. 

Да, это близкая ассоциация! В учебном пособии «Анализ и интерпретация произведения искусства. Художественное сотворчество» тоже упоминаются эвристические беседы Сократа, и я в свое время этому очень удивилась – ведь именно этим и занимается медиатор! Так что в культурной медиации нет ничего нового, мы просто возвращаемся к важным приемам и принципам, открытым задолго до нас.

ПРАКТИКА: медиация в Нижнем, Выксе и на собственной кухне

Арсенал первым в Нижнем начал использовать приемы медиации еще девять лет назад. Такой вид экскурсий нравится вашим гостям?

Да, он востребован, как и обычные экскурсии. Но хочу обратить внимание, что у нас нет медиации как отдельной услуги, поэтому в анонсах можно найти «экскурсию с элементами арт-медиации».

В других художественных институциях города медиация прижилась?

Насколько я знаю, нижегородские музейщики ею активно интересуются и стараются включать в свою практику. Например, в НГХМ специально набирали и обучали медиаторов для работы на выставке «ПНИ. Самая закрытая выставка России», в Нижегородском музее-заповеднике тоже проводят медиации.

Этой весной вы курируете лабораторию «Цех медиации» в Выксе – помогаете создавать профессиональное сообщество специалистов, которые по-новому будут работать с культурным наследием. Почему именно Выкса?

Полтора года назад в музее истории ВМЗ готовилась к открытию первая выставка цикла «Путевые заметки», демонстрирующего произведения искусства из собрания семьи Седых. Благодаря стараниям Фонда «ОМК-Участие» на этой территории современное искусство существует давно, и жители Выксы привыкли к стрит-арту и паблик-арту. Было решено проводить по выставкам цикла не только экскурсии, но и медиации, чтобы помочь посетителям лучше понять непривычные для многих произведения. Мы провели набор и обучение медиаторов, и сейчас там есть сообщество, в которое входят не только работники культуры, но и сотрудники металлургического завода.

Те, кто побывал в Выксе, отмечают, что местные жители сами охотно рассказывают туристам про арт-объекты, которые выставлены в городе. 

Это здорово, значит, они воспринимают их как настоящие достопримечательности и считают частью городской идентичности.

Чем отличается лаборатория «Цех медиации»? Для кого этот проект?

Мы собрали тех, у кого уже есть опыт в проведении культурной медиации, чтобы вместе с ними исследовать разные формы нехудожественной медиации на примере выксунских объектов. Выкса – промышленный город, и нам было интересно пообщаться о том, как медиаторам говорить с жителями и туристами об индустриальном наследии, об архитектуре, как можно переосмыслить произведения прикладного искусства или архивы. Мы пригласили экспертов из разных городов, чтобы они поделились опытом с участниками лаборатории. Результатами для выксунских медиаторов стали наработки по местным объектам наследия, например Шуховской башне, а для участников из других городов – понимание принципов разных видов нехудожественной медиации и возможности применить их в своей практике.

Давайте проведем медиацию прямо сейчас. Предлагаю объект – знакомую всем нижегородцам расписную братину.  

Традиционная нижегородская роспись знакома нам до такой степени, что возникает эффект привычки и «замыленного» взгляда. В музее «Царицыно» на медиации культуролога Юлии Киселевой я узнала, что в таких случаях очень важно преодолеть эту инертность мышления. Во-первых, можно заново пристально вглядеться в братину, рассмотреть завитки и ягодки, вспомнить, что это своеобразный русский ответ на приход в нашу страну эстетики барокко. А во-вторых, нужно напомнить о том, что произведения прикладного искусства есть у многих из нас дома. И здесь можно говорить не только о визуальной составляющей, о том, нравится ли нам эта эстетика, но и личных воспоминаниях. Например, у меня есть дома такая братина, ее когда-то подарили моей бабушке на юбилей. Она сделана в форме утки, и к ней прилагались двенадцать ковшичков-утят, каждый из которых символизировал одного из бабушкиных потомков. И я помню, что незадолго до этого события родился двоюродный братик – он был тринадцатый, и я переживала, что на него ковшика не хватило. Я это рассказываю, чтобы проиллюстрировать, что для меня эта братина важна не только как объект с определенной эстетикой, это предмет, который будит воспоминания, и поэтому является частью моей биографии и моей идентичности. Так что здесь медиация выстраивается вокруг того, что народные промыслы – это не что-то устаревшее и замшелое, они многое значат в нашей жизни, даже если мы сами об этом не помним.

Теперь ваша очередь предлагать объекты. Какие нижегородские локации можно использовать для того, чтобы поразмышлять во время прогулок по городу?

Я бы сразу назвала Пакгаузы на Стрелке – великолепный пример того, как удалось восстановить городское наследие, которое многие годы стояло никем не замеченное, а сейчас стало средоточием культурной жизни. Второй объект – это крыльцо Арсенала. Каждый раз, когда выхожу с работы, замираю от красоты: уходящий вдаль Ивановский спуск, заволжские дали – они меняются в зависимости от сезона и времени суток, но всегда прекрасны! А еще я назову улицу Большую Покровскую. Мне она интересна как явление. Время от времени в разных ее точках возникают очаги притяжения: места выступления уличных музыкантов, места встреч, блошиный рынок по выходным. В мои студенческие годы я много тусовалась на Покровке, а сейчас я иногда думаю: а какими глазами современная молодежь сморит на эту улицу, какие культурные или субкультурные очаги зарождаются там прямо сейчас?

Текст: Сергей Костенко
Фото: Арина Федотова
Стиль: Алиса Токмянина
Макияж и волосы: Юлия Анисимова