Заслуженный работник культуры Российской Федерации, главный художник-конструктор Башкирского государственного театра кукол, отдавший этой сцене сорок лет и создавший за это время механику для нескольких сотен спектаклей. К своему профессиональному юбилею он открыл персональную ретроспективу, где впервые экспонируются не только готовые куклы, но и фотографии, фиксирующие скрытый от зрителя процесс их рождения.
На выставке, приуроченной к вашему сорокалетию в театре, представлены куклы самых разных систем и периодов. Как родилась идея показать не только готовых персонажей, но и фотографии производственного процесса?
Мне хотелось приоткрыть дверь в мастерскую. Зритель видит спектакль, аплодирует, но редко задумывается о том, какой путь прошла кукла до выхода на сцену. На этих снимках – моменты, которые обычно скрыты: как рождается механика, как художники шьют костюмы, как собирается конструкция. Это не парадный портрет театра, а его рабочая, живая изнанка. Кроме того, на выставке можно увидеть куклы разных систем – от планшетных до марионеток. Я хотел, чтобы человек, далекий от нашего ремесла, мог подойти, рассмотреть и, может быть, удивиться тому, сколько инженерной мысли стоит за каждым движением.
Когда вы смотрите на свои работы, сделанные двадцать или даже тридцать лет назад, какие мысли вам приходят в голову?
Воспоминания о том, как они создавались. Сами куклы для меня не стареют. Понятно, что технологии меняются, сегодня можно напечатать деталь на 3D-принтере, но основа – папье-маше, резьба по дереву – осталась прежней. Я помню, как это делалось дольше, кропотливее. Сейчас опыт позволяет быстрее выстроить в голове алгоритм, руки уже знают, что за чем пойдет. Но от этого старые работы не становятся менее живыми. В них остался я – тот, начинающий.
Говорят, что вы пришли в театр случайно. Это так?
Абсолютно. Я занимался в народном театре, мечтал быть драматическим актером. Отучился два курса в педагогическом институте на Худграфе, понял, что это не мое. Надо было куда-то устраиваться, и судьба привела сюда. Я не думал о куклах, поступал на актерский – и в Уфу, и в Свердловск ездил, не проходил. А потом поступил на режиссерский, на заочное, к Павлу Романовичу Мельниченко. И уже работая в театре конструктором, вдруг понял: вот оно. Это случилось на спектакле «Лисистрата», который ставили Мельниченко и главный художник Наиль Байбурин – человек, ставший моим учителем. Я увидел готовую работу, и меня словно переключило. Драма осталась где-то в стороне, а театр кукол захватил полностью – он ведь бесконечно широк, в нем можно все.
Режиссерское образование помогает в конструировании?
Очень. Я заранее вижу мизансцену, понимаю, что кукла должна делать, как двигаться, куда идти. Это позволяет закладывать в конструкцию только то, что действительно сработает. Часто бывает: художник с режиссером придумывают сложный механизм – глаза выкатываются, рот открывается, а на сцене актеру этим пользоваться неудобно, и все эти ухищрения пропадают впустую. Я же знаю труппу, знаю, кто будет работать с куклой, и делаю ровно то, что будет «жить» в руках артиста.
Вам самому приходилось оживлять свои творения?
В экстренных случаях – да. На гастролях, когда не хватало рук. Это помогает понять, чего стоит артисту держать куклу на вытянутой руке сорок минут. На экскурсиях я даю людям попробовать – уже через две минуты хочется руку встряхнуть. Вот тогда магия театра для них не разрушается, а обретает плоть: за легкостью на сцене стоит тяжелый, почти спортивный труд.
Вы говорите о разрушении магии с улыбкой.
Потому что для меня ее нет. Я знаю, из чего кукла сделана, знаю каждый винтик. В этом смысле я циничен как врач. Но это не мешает удивляться тому, что рождается в итоге. Вот спектакль «Тьма египетская», который недавно выдвинули на «Золотую маску». Для нашего театра он необычен по эстетике – режиссер и художник из драматического мира впервые делали кукольную постановку. Там всего одна кукла, и ее водят два актера одновременно, синхронно, как единый организм. Один управляет головой, другой – корпусом, при этом они еще и взаимодействуют свободными руками. Сложнейшая работа, но какая живая!
С приглашенными художниками, наверное, иначе работается, чем со своими?
С ними всегда интересно. Виктор Никоненко, ныне художник Театра Образцова, делал у нас «Остров сокровищ» и «Зоки и Бада». Алевтина Торик, наша землячка, выросшая в этом театре, а теперь очень востребованный художник по всей стране, ставила «Тысячу и одну ночь», «Буратино». Когда приходит человек со стороны, он приносит другую эстетику, другой взгляд. На первом этапе я у них учился, а сейчас, наоборот, помогаю им сориентироваться в наших реалиях, подсказываю по материалам, по возможностям мастерских. Это взаимообогащение.
В спектакле «Царевна-лягушка» вы делали для одного персонажа несколько кукол-дублеров. Воспринимаете ли вы их как самостоятельные личности или как точные копии?
Как одного и того же персонажа. Никакой мистики. Я знаю, из чего они сделаны, и отношусь к этому прагматично. Единственное, что иногда замечаю: если кукла долго не получается, если работа идет тяжело, то, возможно, артисту подсознательно не хочется играть эту роль или у режиссера есть внутреннее сопротивление. Тогда процесс буксует. Но я списываю это на коллективную психологию, а не на магию.
Сорок лет в театре – это и сорок лет семейной жизни внутри него. Ваша супруга тоже служит здесь.
Да, и дома мы, конечно, говорим о театре. Обсуждаем, спорим, ищем решения. Это часть нашей жизни, общего воздуха. Работа и семья переплетены, но это не утомляет, а наоборот – дает опору.
Есть спектакль, который вы назвали бы для себя знаковым?
Один из самых дорогих – «Живи!» с режиссером Викой Щербаковой. Тема Великой Отечественной войны для меня личная: дед воевал, рассказывал. И в этой работе сошлось все: режиссура, музыка, сценография, игра актеров. Каждый раз, когда захожу в зал, пробирает до мурашек. Это тот случай, когда все части сложились в неделимое целое, и в нем есть правда, ради которой мы и работаем.
Текст: Наташа Губачева
Фото: Дамир Абсалямов
0+
Комментарии (0)