Что было страшным до появления хорроров: темная сторона башкирской мифологии

В башкирской мифологии есть несколько уровней нечистой силы: духи природы, домашние духи, демоны болезней, убыр, шурале, ялмауз. Кто из них считался самым опасным, а с кем человек мог столкнуться в повседневной жизни?

Самым опасным я бы назвал убыра. Это существо, которое засасывает, проглатывает. Убырами, согласно поверьям, становились колдуны, которые вредили людям. Особенно страшным считался убыр карсык, питавшийся кровью и мозгом животных и людей. В Европе, на мой взгляд, прямого аналога этому персонажу нет.

Ялмауз, многоголовый дракон, опасен своей хитростью. Он мог вырастить целый сад, чтобы заманивать туда беспечных путников. Шурале, напротив, кажется более простодушным существом. Его можно сравнить с лешим, которого удается обмануть.

По одной из версий, шурале пришел из финно-угорской мифологической традиции. Само название буквально означает «рогатый человек». В этом смысле он не обязательно опасен для людей: шурале – хранитель леса. Если лес не рубить без меры, зверей не истреблять, то и он не причинит вреда. Здесь многое зависит от того, как человек ведет себя по отношению к окружающему миру.

В сказках эти персонажи знакомы многим, но в быличках они ведут себя иначе. Чем фольклорный монстр отличается от сказочного?

Я бы не стал проводить между ними принципиальную границу. Сказка и быличка – тоже фольклор, хотя это разные жанры. У башкир сохранились очень архаические сказки и предания, особенно рассказы о происхождении родов, которые близки к мифам.

Быличка – это короткий рассказ о встрече со сверхъестественным существом. По своему устройству она находится где-то между мифом, преданием и сказкой. Главное здесь – личный контакт с необычным существом. Рассказчик говорит о встрече так, будто она действительно произошла с ним самим или с кем-то из его знакомых.  Например, шуралиха, девушка-шурале, может выйти замуж за обычного человека. Муж случайно замечает, как жена снимает голову или вынимает сердце из-под мышки. В такой истории важно, что сверхъестественное существо оказывается рядом с человеком, в привычной домашней обстановке.

При этом персонажи не всегда выступают злодеями. Мяскяй, например, иногда ведет себя как хранительница леса или добрая волшебница. Я вижу в этом возможные отголоски образа древней богини. Поэтому нельзя сказать, что каждый персонаж башкирской мифологии изначально был исключительно злым или опасным.

А кто из них мог по-настоящему напугать взрослого человека? Например, тот, кто связан с болезнью, смертью или угрозой для семьи?

История о юхе, на мой взгляд, вполне способна напугать взрослого человека. Согласно одному из сюжетов, аждаха со временем превращается в юху. Та принимает облик красивой девушки, выходит замуж, а затем начинает пить кровь и нападать на людей.

У юхи есть ряд условий, которые муж должен соблюдать. Ее нельзя заставлять мыть посуду, нельзя смотреть, как она причесывается, нельзя гладить по спине. Если мужчина увидит, как жена причесывается, она может снять голову и поставить ее на тумбочку. Если погладит по спине, обнаружит змеиную чешую. А если юха не погибнет в течение сорока дней после свадьбы, она съест своего супруга.

По-моему, достаточно жутко, чтобы напугать любого мужчину. (Смеется.)

Здесь важно и то, как устроен сам сюжет. Человек живет рядом с существом, которое считает близким, и не знает его настоящей природы. Опасность обнаруживается случайно, когда нарушается одно из условий. Такие истории запоминаются именно благодаря конкретным подробностям: голова на тумбочке, змеиная чешуя под рукой. Они остаются в памяти гораздо дольше, чем общее описание страшного существа.

Запреты, которые объясняли через страх

Многие страшилки связаны с конкретными правилами: не ходи в лес один, не произноси определенное слово, не нарушай запрет. Какие башкирские истории изначально были частью такой системы?

Многие страшилки изначально были связаны с мифологическими запретами. Позднее древние табу забывались, а сами правила продолжали существовать уже без объяснения причин. Показательный пример – запрет называть медведя по имени. Считалось, что зверь слышит человеческую речь и может отомстить, поэтому вместо прямого названия использовали иносказания, например «лап-лоп». Само произнесение имени воспринималось как действие, которое могло повлечь за собой последствия.

Были и запреты, связанные со священными местами. Например, в преданиях о горе Торатау встречаются представления о необходимости соблюдать особые условия посещения, приносить обеты.

Когда человек уже не помнит, почему нельзя поступать определенным образом, запрет может показаться бессмысленным. Но первоначально за ним стояли представления об устройстве мира и отношениях человека с окружающими силами. Страшная история могла объяснять, почему правило нужно соблюдать и что произойдет, если его нарушить.

Аждаха, которая, согласно поверьям, появляется из змеи, прожившей сто лет, – это тоже история о запрете или здесь речь о страхе перед временем и старостью?

Скорее, здесь речь о реинкарнации, о вечном круговороте жизни. Некоторые существа могут прожить тысячи лет, но продолжить существование уже в другом обличье.

Подобные идеи существовали не только у индусов или греков. Они встречаются и в башкирской традиции. Змея со временем превращается в аждаху – существо другого порядка. Меняется ее облик, меняется и ее природа.

Поэтому я бы не сводил этот сюжет к страху перед старостью. Мне кажется, здесь важнее представление о том, что жизнь не заканчивается в прежней форме, а продолжается через превращение.

Шурале, который щекочет человека до смерти в чаще, – это метафора опасности леса или здесь есть еще и граница между своим и чужим пространством?

Опасность леса здесь, безусловно, присутствует. Но я уже говорил, что шурале, по одной из версий, пришел из финно-угорской традиции. Финно-угорские народы издавна связаны со стихией леса. Получается, для башкир шурале в определенном смысле еще и этнический чужак.

Лес – пространство, в котором человек оказывается за пределами привычного мира. Там действуют свои правила, и человек не всегда может контролировать происходящее. Шурале принадлежит этому пространству, поэтому встреча с ним связана с опасностью, которую трудно предугадать.

Но я бы не стал сводить образ исключительно к враждебности. Шурале – хранитель леса, и отношение к нему зависит от того, как человек обращается с природой. Здесь важны и представления о границах, и отношение к лесу, и возможные следы контактов разных культур.

Чем фольклорный страх отличается от кинематографического

Современный хоррор строится на внезапном испуге, физиологии, визуальном шоке. Башкирский фольклорный страх устроен иначе?

Народный хоррор, конечно, накопительный. Вся эта внезапность, прыгающая картинка – во многом приемы современного театра и кино. Фольклор предпочитал неспешный, долгий и обстоятельный рассказ.

Но и в народной традиции были способы намеренно напугать человека. В ритуалах и играх использовали крики, маски, устрашающие действия. Все-таки законы театрального жанра в разных культурах во многом одинаковы.

Разница скорее в том, как развивается история. В фольклоре слушатель постепенно узнает обстоятельства встречи, следит за действиями героя, замечает детали. Иногда самое страшное выясняется лишь в конце рассказа. Для такого эффекта не нужны постоянные резкие переходы или визуальные трюки.

Если сравнивать убыра с вампиром или зомби, а шурале – с лесным монстром из западных фильмов, что у них общего и в чем принципиальная разница?

В принципе, основа у них общая. Но и в западном, и в азиатском кино есть элементы унификации, а иногда и авторского произвола.

Вампир как литературный персонаж оформился в XIX веке на основе народных преданий славян об упырях. Европейские писатели развивали этот образ, добавляли ему новые черты. Позднее к этой работе подключился кинематограф.

Образ шурале тоже использовали писатели. Достаточно вспомнить басни Тукая. Недавно вышел роман об убыре. Но татарская и башкирская мифологии еще ждут воплощения в книгах и фильмах. Тот же шурале пока не получил полноценного киношного воплощения, которое сделало бы его широко известным персонажем экрана.

Вот, собственно, и разница: у одних существ уже сложилась большая литературная и кинематографическая история, а другие пока в основном существуют в фольклоре и отдельных литературных произведениях.

Где искать башкирскую мифологию сегодня

Ваша новая книга посвящена мифологии Урала. Почему вы решили обратиться именно к этому региону, хотя исследовали и славянскую, и скандинавскую традиции?

Потому что я живу на Урале и не раз бывал в Уральских горах. Не думаю, что большинство россиян может этим похвастаться. Урал – настоящий кладезь мифологий. Здесь соприкасаются тюркский, финно-угорский и славянский миры. В древности здесь жили иранцы, были и скандинавы. Достаточно вспомнить Ибн Фадлана.

Для меня этот регион интересен именно сочетанием разных культурных традиций. Здесь можно исследовать происхождение образов, сравнивать сюжеты, прослеживать связи между народами. При этом у каждого народа сохранялась собственная мифологическая система, и важно не смешивать разные традиции в одну.

Что для вас самое важное в новой книге: научная реконструкция, популяризация или что-то еще?

Хорошая популяризация невозможна без хорошей научной реконструкции, без исследовательской базы. К сожалению, не все ученые умеют писать для широкой аудитории, а тем более не все писатели обладают научной подготовкой.

Мне кажется, важно соединять обе задачи: опираться на исследования и при этом рассказывать о мифологии так, чтобы она была интересна читателю.

Смею надеяться, что мне пока удается совмещать в себе и писателя, и ученого.

Текст: Наташа Губачева, фото: архивы героя