Работа должна быть тяжелой, любовь — заслуженной, а счастье — временным. Как изменить такие семейные установки? Рассказывает Наталья Бехтерева

У меня есть клиентка, назову ее Еленой. Ей 37 лет, она работает в консалтинге и хорошо зарабатывает. Но в последние годы стала замечать — когда дела идут хорошо, вместе с радостью поднимается тревога. На одной из сессий она вспомнила фразу бабушки, ребенком пережившей блокаду Ленинграда: «Хорошо — это всегда временно, лучше сразу готовиться к плохому». Вопрос тут в том, нужно ли это переданное убеждение о мире самой Елене?

Или моя личная история. Я принадлежу к семье исследователей мозга Бехтеревых в пятом поколении, и не всегда это легкая история. Она включает и достижения династии, которыми я горжусь, и груз ожиданий людей обо мне, который пришлось осмыслять. Конечно, это и вопрос о том, что значит продолжать дело предков, а не просто носить их фамилию. Увидеть свое место в семейной цепочке для меня было важно — что из переданного действительно мое, а что можно аккуратно отложить в сторону?

Реконструируя семейную историю клиентов в рамках индивидуальной и групповой терапии, я знаю, что предков не нужно ни романтизировать, ни свергать. Достаточно выяснить, что от них досталось, и решить, что с этим делать дальше. 

Не хотели быть как мама или папа — но ими оказались? В этом нет никакой мистики

Вопрос о передаче опыта поставил еще Фрейд: прошлое живет в настоящем не как воспоминание, а как повторение. Юнг расширил тему до коллективного бессознательного, Липот Сонди (создатель знаменитого теста, где нужно выбирать приятные и неприятные лица на фотографиях)  достроил между личным и коллективным еще один этаж: родовое бессознательное. То есть наследие конкретной семьи, определяющее выборы, которые кажутся нам свободными.

У Сонди есть красивый пример с Достоевским. Еще студентом психолог задался вопросом: почему писатель так точно изображает и преступников, и блаженных? И предположил, что обе фигуры жили в самом Достоевском, а предрасположенность к ним он получил по роду. Много лет спустя французский биограф Анри Труайя описал предков русского писателя: в роду действительно были и священники, и люди с темной репутацией. Правда, книга Труайя литературная, а не архивная, да и легенда об отце Достоевского, убитом собственными крепостными, документами не подтверждается. Но как метафора того, что человек несет в себе больше, чем успел прожить сам, пример работает.

Позже к теме трансгенерационной передачи пришла семейная терапия. Мюррей Боуэн ввел генограмму — схему трех-четырех поколений, где отмечены не только рождения и браки, но и разводы, ранние смерти, разрывы, фигуры, о которых в семье молчат. Иван Бузормени-Надь описал «невидимые лояльности»: верность логике семьи даже там, где она очевидно вредит. Сельма Фрайберг предложила метафору «призраков в детской» — родитель, сам того не помня, разыгрывает с ребенком сцены собственного раннего опыта. Широкому читателю тему открыла книга «Синдром предков» Анн Шутценбергер: в 1990-е она вынесла разговор о семейной истории за пределы кабинетов и предложила новый инструмент в виде геносоциограммы — расширенной схемы рода.

Сразу оговорюсь: не все идеи в этой области научно обоснованы, и мне важно этот момент подчеркнуть. Это касается и ранних объяснений, опиравшихся на прямое биологическое наследование опыта, и поздних вроде «синдрома годовщины», про который писала Анн Шутценбергер — когда события вроде заболеваний или разводов будто бы повторяются у членов семьи в одном и том же возрасте через поколения.

Но метод и его инструменты — разные вещи. Само построение генограммы, само знание о предках и сам факт, что мы повторяем семейные сюжеты, под сомнение мной не ставятся. Повторяемся мы по причинам понятным: нас так воспитали, и выбирая, как поступить, мы чаще всего неосознанно берем заложенный паттерн. Никто не хотел быть как мама или папа — но все ими в какой-то мере оказались.

Подтверждения этому я часто вижу на сессиях. Вот история моей приятельницы, рассказываю с ее согласия. Она хотела отказаться от тяжелой и низкооплачиваемой работы ради других проектов. Вместе с терапевтом разглядела за своими сомнениями знакомую мысль: «Все живут и работают тяжело. Почему ты решила, что имеешь право выпендриваться?» Терапевт спросила: чей это голос? Стало ясно, что все это она с детства слышала от папы, чья карьера не сложилась и который часто жаловался. как несправедливо устроена жизнь. 

После того как голос был опознан, мысль ушла из внутреннего лексикона. В этом весь фокус: не мистическое изгнание духов предков, а перевод бессознательного в осознанное. Как писал Карл Юнг, «пока вы не сделаете бессознательное сознательным, оно будет направлять вашу жизнь, и вы будете называть это судьбой».

История семьи внутри истории России

Ни одна семейная история не существует отдельно от истории страны. Возьмем три поколения практически любой российской семьи. В каждой найдутся репрессии, война, эвакуация, коллективизация, дефолт и т.д. Но опыт идеологических разрывов XX века — не только сами события. Это еще и ситуации, когда целые линии передачи прерывались насильно, и семьи учились молчать ради выживания. Само это молчание тоже передавалось дальше, уже как навык.

Из этой глубины могут тянуться очень узнаваемые паттерны:

• хроническая тревога без ясного объекта
• трудности с доверием
• компульсивное накопление еды, вещей или денег
• неспособность радоваться «просто так»
• убежденность, что все хорошее в этой жизни временно

Это не черты характера в привычном смысле, скорее адаптации, которые были функциональны в одних условиях и стали дисфункциональны в других. 

Как рассмотреть семейную историю в ходе терапии с психологом/ психотерапевтом

В индивидуальной терапии семейная история почти никогда не бывает самостоятельным запросом. Приходят с тревогой, с повторяющимися сценариями в отношениях, с синдромом самозванца и невозможностью присвоить себе результат. Начиная распутывать, откуда растут ноги, мы в том числе переходим к семейной истории. 

Например, один из моих любимых инструментов — генограмма, то есть схема 3-4 поколений, на которой отмечены не только рождения и браки, но и разводы, ранние смерти, эмиграции, разрывы, серьезные болезни, родственники, о которых в семье принято не говорить.

Интересен и нарративный подход, когда с историей семьи работают как текстом: какие версии о себе человеку выдала семья, какие сюжеты о нем были написаны до его рождения, где он живет по чужому сценарию, приняв его за собственный.

В групповой терапии, когда человек рассказывает свою историю, происходит несколько полезный вещей одновременно. Известный психотерапевт Ирвин Ялом описал терапевтические факторы группы, и почти все они здесь включаются: 

• Универсальность опыта и его нормализация. «Я думала, только у меня такая мать» — эту фразу я слышу почти на каждой встрече, и она сама по себе терапевтическая.
• Корректирующий опыт первичной семьи. То есть группа сама становится временной семьей, где старые роли всплывают и их можно прожить иначе).
• Обратная связь от людей, которые не вписаны в твою систему и потому видят её со стороны.

В моей группе семейная история не выносится в отдельную тему встречи. Она проступает постепенно, по мере того как участники начинают доверять друг другу и замечать, как в их реакциях внутри группы оживают старые семейные роли.

Как не навредить? 

Отдельно хочу коснуться безопасности в работе с семейной истории. Тут есть четыре правила, чтобы не навредить и не превратить терапию в болезненное самокопание.

• Реконструкция прошлого ведется только ради настоящего. Полное генеалогическое древо и историческая точность нам ни к чему. Важно понять, что из унаследованного продолжает действовать в сегодняшней жизни человека. Прошлое тут инструмент, как только оно перестает помогать настоящему, работа с ним останавливается.
• Знание дозируется по способности его выдержать. Тяжелая семейная история может выбить из колеи, особенно если вы и без нее сейчас не в лучшей форме. Психиатр Джудит Герман описала обязательный порядок: сначала человек должен чувствовать себя в безопасности и твердо стоять на ногах, потом можно подходить к трудному, и только потом интегрировать новые знания внутри себя. 
• Предки рассматриваются в контексте их времени, а не с высоты сегодняшней морали. Не нужно превращать терапию в трибунал над ними.
• У вас есть право не знать и не прощать. Мысль, что нужно обязательно докопаться до всех тайн и со всеми помириться — насилие над собой. Иногда достаточно просто проговорить: со мной поступили так, это было, и я не буду это передавать дальше.

Семь инструментов для самостоятельной работы

Генограмма своими руками. Большой лист, 3-4 поколения: мужчины квадратами, женщины кружками, горизонтальные линии — браки, вертикальные — дети. Отметьте разводы, ранние смерти, переезды, профессии, тяжелые болезни, тех, о ком в семье молчали. Рисуйте по памяти, не сверяясь с архивами: то, что вы помните и как помните, само показывает, что для семьи оказалось важным. 

Линия времени семьи и страны в двух колонках. Слева личные и семейные события, справа — что в эти же годы происходило в стране. Например, раскулачивание совпало с рождением прабабушки, война легла на детство деда, становление ваших родителей пришлось на девяностые. Это переводит абстрактную наследственную тревогу в обстоятельства конкретных людей.

Двадцать вопросов о семье. Шкалу «Знаете ли вы?» разработали психологи Маршалл Дьюк и Робин Фивуш. Они пришли к выводу, что дети, которые знают больше ответов на эти вопросы, легче переносят трудности. Это ни в коем случае не тест, скорее навигационная карта. Вопросы, на которые вы не можете ответить, и показывают, где в семейной истории дыры. Дальше можно пойти к близким и расспросить их:

1. Знаете ли вы, как познакомились ваши родители?
2. Знаете ли вы, где прошло детство вашей мамы?
3. Знаете ли вы, где прошло детство вашего папы?
4. Знаете ли вы, где выросли ваши бабушки и дедушки?
5. Знаете ли вы, где познакомились ваши бабушки и дедушки?
6. Знаете ли вы, где поженились ваши родители?
7. Знаете ли вы, что происходило в семье в то время, когда вы появились на свет?
8. Знаете ли вы, почему вам дали именно это имя?
9. Если у вас есть братья или сестры, знаете ли вы, что происходило в семье во время их рождения?
10. Знаете ли вы, на кого из родственников вы больше всего похожи внешне?
11. Знаете ли вы, на кого из родственников вы больше всего похожи по характеру или привычкам?
12. Знаете ли вы, какие серьезные болезни или травмы пережили ваши родители в молодости?
13. Знаете ли вы, какие самые важные жизненные уроки ваши родители вынесли из своего опыта — хорошего и тяжелого?
14. Знаете ли вы, что происходило с вашими родителями, когда они учились в школе?
15. Знаете ли вы, из каких стран, народов или регионов происходят ваши предки?
16. Знаете ли вы, кем работали ваши родители в молодости?
17. Знаете ли вы, какие награды, достижения или значимые успехи были у ваших родителей в молодости?
18. Знаете ли вы, в какой школе училась ваша мама?
19. Знаете ли вы, в какой школе учился ваш папа?
20. Знаете ли вы семейную историю или присказку о родственнике, которым в детстве пугали или поучали?

Письмо предку, которое вы не отправите. Выберите человека, который вызывает у вас сильное чувство, и напишите ему: что хотели бы сказать, о чем спросить, за что предъявить, за что поблагодарить. 

Ревизия наследства в двух списках. Честная опись того, что вы получили благодаря семье. В одну колонку то, что хотите нести дальше и передать детям. В другую — то, что оставляете предкам, себе не берете. 

Генеалогические сервисы и ДНК-тесты. Полезны как источник фактуры: находятся даты, места, потерянные ветви, живые родственники. 

Разговор со старшими. Самый недооцененный инструмент — это просто сесть рядом и попросить рассказать. Пока живы бабушки, дедушки, тети и дяди. Спрашивайте про то, как было: как они познакомились, чего боялись, что помогало держаться, о чем жалеют. Конечно, не превращая в допрос. 

Принцип для всех этих упражнений один: если становится тяжело, если поднимается то, с чем в одиночку не справиться, — остановитесь и обратитесь за профессиональной помощью. Саморефлексия хороша до определенной границы, дальше нужен другой человек рядом.

Мы передаем не только травму, но и способ ее преодолевать

И напоследок — про то, что кажется в этой теме самым вдохновляющим и обнадеживающим.

Эпигенетика, наука молодая и быстрорастущая, изучает, как жизненный опыт влияет на работу генов, не меняя саму ДНК. Представьте книгу, в которой появляются пометки: текст остается прежним, но какие-то страницы начинают «читаться» чаще, а какие-то реже.

Долгое время здесь искали ответ на один вопрос: передаются ли потомкам последствия травмы? У детей переживших Холокост действительно находили особенности в работе систем, связанных со стрессом. Но в последние годы картина усложнилась. Исследование 2025 года в Scientific Reports, посвященное уже третьему и четвертому поколениям, аккуратно предполагает: вместе с последствиями тяжелого опыта могут передаваться и механизмы устойчивости.

Еще интереснее, что эпигенетические метки появляются и исчезают вместе с новым опытом. У ветеранов с ПТСР после успешной психотерапии находили изменения в метках генов стрессовой реакции. А в одном эксперименте мышей научили бояться запаха цветущей сакуры, и реакция обнаружилась у потомства; но когда животных от страха избавили, мышата, зачатые позже, не унаследовали ни его, ни связанные с ним изменения.

Вопросов эпигенетика пока оставляет больше, чем ответов. Но сама идея кажется мне очень важной и совпадает с тем, что я вижу в кабинете: люди наследуют не только страх, но и упрямство, юмор, умение держаться друг за друга в плохие времена.