Шоураннер «Триггера» и «Нулевого пациента» Александра Ремизова: «В России продюсер всегда про творчество»

Как Максим Матвеев оказался в плену в Сирии и при чем тут сериал-хит «Фауда»

Легко могу представить, как кинопродюсер Алексан­дра Ремизова питчит сери­алы вроде «Триггера» или «Игр». Теги: поп-психология и краш Матвеев, ретроно­стальгия и олимпийский мишка. Но откуда выросла нишевая идея «Заложника»? Это не очевидно. Процити­рую синопсис главной пре­мьеры мая на Кинопоиске: 2014‑й, успешный финансо­вый аналитик Максим По­жарский (Максим Матвеев) отправляется в Сирию, что­бы спасти сестру Нину, по­хищенную террористами. Но сам попадает в плен.

О, это длинная и кинематогра­фичная история, как сложился весь пазл. В 2016 году я прочла одну пьесу, где герой, то ли па­кистанец, то ли индиец, оказы­вается в плену у террористов. Тогда эта история меня зацепи­ла: показалась интересной с точ­ки зрения того, как может транс­формироваться человек. Плюс меня всегда интересовал арабский мир — Ирак, Ливия, палестино-израильский кон­фликт. Завораживает Мекка в Саудовской Аравии. Это драматически иная культура и религия с другим взглядом на семью, лю­дей — в общем, другой мир в целом. Кроме того, с Сирией связана моя личная трагедия: я работала с артистом, которого в те годы за­вербовали в ИГИЛ (признана террористиче­ской организацией, чья деятельность запре­щена на территории РФ. — Прим. ред.). Он уехал в Сирию, и вскоре его убили, у него осталась семья.

Так выкристаллизовалась финальная идея сериала «Заложник»: резко переме­стить морально амбивалентного человека европейской культуры из стерильного мира фондовых бирж и небоскребов «Москва-Сити» в подвал в сирийской деревне — со связанными руками и мешком на голове.

В «Заложнике» все происходит дей­ствительно резко. Вот всеобщий краш Матвеев-Пожарский выводит ком­панию из финансовой ямы, пусть и не слишком легально, получает супер­бонус и повышение, на новогоднем кор­поративе играет в «манекен-челлендж» и флиртует с коллегой. Один зво­нок с неизвестного номера — и вся его жизнь рушится: сестра, оказывается, не в Стамбуле с родителями жениха-араба, а в рабстве у террористов. Максим мчит на помощь и застревает в своем пижон­ском а-ля олдмани спортивном костюме на границе Сирии и Турции. Саспенс!

Да, я хотела показать глазами успешного русского парня, который не имеет ни семьи, ни друзей, живет только для себя и интере­суется только деньгами, каким (спойлер: со­вершенно другим!) может быть мир, о ко­тором, по сути, мы ничего не знаем. Мир, где царит хаос и не разобраться, кто свои, а кто чужие. Наш Пожарский до попадания в Сирию не гнушался заработком на ору­жии. Для него это было что‑то виртуаль­ное: опция из обожаемых им компьютер­ных стрелялок. И вот он оказывается там, где ежедневные автоматные очереди и наси­лие — реальность и даже вариант нормы.

Почему от идеи до реализации «Залож­ника» прошло 10 лет?

Нужно было узнать контекст, собрать сю­жет, поговорить с экспертами по теме Ближнего Востока. Так, я узнала много историй о том, как люди попадали и про­должают попадать к террористам, как вер­буют женщин, детей, парней вроде актера, которого я знала лично. Как их…

…очаровывают, да?

Одних очаровывают. Другие едут туда, что­бы кого‑то спасти. Всё как у нас в сериале. Представьте: мне рассказали про девушку, ко­торая познакомилась с обаятельным юно­шей из хорошей семьи, с блестящим образова­нием и моральными принципами. И вот этот «принц» оказался на самом деле вербовщи­ком: под его влиянием она перешла на сторону зла. Или был человек, у которого бывшая жена отправилась в Сирию, забрав троих детей. Он бросился за ней, не представ­ляя, где их искать. Посидел в од­ном плену, выбрался, проехал пять километров, попал в другой под­вал и в террористическую груп­пировку. В итоге ему удалось най­ти своих детей и их мать. Двоих младших он смог увезти, а быв­шая жена и старшая дочь остались в Сирии: они вышли замуж за тер­рористов и их никто никуда не от­пустил, конечно. Слушаешь эти истории и думаешь: как такое во­обще возможно в XXI веке?!

Но как передать этот ужас в кино? Вы знали, как эмоци­онально вовлечь зрителей?

Один из моих любимых сери­алов — «Фауда». Израильский проект, авторы которого пыта­ются не занимать чью‑либо по­зицию, а показывают: воюют го­сударства — страдают обычные люди. Для меня в «Заложнике» это тоже самая важная мысль. По­казать, как живут люди в Сирии, глазами главного героя, как там было страшно, как дети брали в руки оружие, как жили простые люди в деревнях и маленьких го­родах. Я изучила много материа­лов, но особенно меня потрясла фотография, на которой мальчик лет шести наливает боевикам чай.

И, конечно, линия Нины, се­стры Пожарского, очень острая: думаю, что, обладая даже мини­мальной эмпатией, невозмож­но не сопереживать женщинам, живущим на правах вещей в плену у террористов.

Как Николас Муавад, краш из проекта с Тильдой Суинтон, попал в «Заложника»

«Заложник» — международный про­ект, снятый в ОАЭ, Турции и Рос­сии. На Ближнем Востоке совсем другие представления о жизни. Взгляды на кинопроизводство там тоже другие?

С этим не было проблем. Кино везде плюс-минус одинаковое. Кино — единый куль­турный код. И ты со всеми общаешься на одном языке.

Кстати, про язык: уверен, но не могу это доказать — слово «хабиби», самое популярное в сериале «Заложнике», точно вошло в ваш вокабуляр.

Наша большая съемочная группа — люди из разных стран и городов — говори­ла на всевозможных языках и диалектах. А «хабиби» — универсальное слово, кото­рое знали абсолютно все. Я вот еще выучи­ла «hayaa 'asrae habibi» — «давай быстрее, дорогой!».

В «Заложнике» снялся ливанский ак­тер Николас Муавад из «Трех тысяч лет желания» и хитового «Ассасины. Начало». Как вы нашлись?

Мы познакомились с Николасом лет пять на­зад. Он прилетел, выучив несколько фраз на русском, был такой интересный и обаятельный, что не хотелось заканчивать пробы! Тогда еще не вышли ни «Три тысячи лет желаний», где он играет с Тильдой Суинтон, ни эпичный международный хит «Ассаси­ны. Начало». Но на Ближнем Востоке Муава­да все знали, потому что он снимался в несколь­ких народных турецких и египетских проектах. Мы убедились в этом на первой личной встре­че. Это было в гостинице в эмирате Фуджейра. Спускаемся в ресторан — а к Николасу подхо­дят люди, чтобы сделать селфи. Я тут же ска­зала коллегам: «Так, нам точно нужен этот па­рень!» Ко всему прочему Муавад — ливанец, знает сирийский диалект арабского. До «За­ложника» он не был в России и не говорил на русском, а теперь даже может объясниться. В свою очередь, Максим Матвеев учил тексты на арабском.

Подозреваю, что Матвеева, с кото­рым вы делали хитовый «Триггер», долго уговаривать на «Заложника» не пришлось. Все-таки Пожарский — это макгаффин актерской карье­ры. Настоящий вызов: артисту важ­но не пережирнить, играя переход от эмоциональной отрешенности к па­нике, боли, внутреннему слому, пере­придумыванию себя и возвращению к человечности.

Спойлер: был момент, когда я думала, что Пожарского сыграет не Макс!

Ого! Опять саспенс!

Было так: да, изначально это была роль Мак­са. И даже несколько лет назад, во время съе­мок «Шерлока в России», мы сняли тизер «Заложника» именно с Матвеевым. Но по­том долго не могли понять, запускаемся мы в итоге с сериалом или нет. Раза три были близки к съемкам, но все откладывалось. А когда все сложилось, оказалось, что у арти­стов почти не осталось свободных дат. И да, это был саспенс! Мы еле-еле сложили графи­ки Макса и Николаса.

ТОП-4 проекта из фильмографии Александры Ремизовой

Как Выпускница школ Сельянова, Бодрова и Цекало стала шоураннером

Все знают вас как шоураннера все­народных хитов 2020-х «Нулевой па­циент» и «Триггер». Но вы ведь кем только в кино не работали. Как все начиналось?

В кино я пришла в восемнадцать. Тогда это пафосно называлось «офис-менеджер», но, по сути, я была секретарем. За первые пять лет в индустрии я успела побывать ко­ординатором, бригадиром массовки, хлопуш­кой и скрипт-супервайзером, который следит, чтобы все было по сценарию и не возникало киноляпов. Поработала в лучшем петербург­ском продакшне «Глобус-фильм» у Натальи Смирновой. Это было супервремя. (Компа­ния «Глобус-фильм» занимается организа­цией съемок. В портфолио как российские фильмы и сериалы «Снегирь», «Шторм», «Пророк. История Александра Пушки­на», так и международные проекты «Оне­гин», «Нуреев. Белый ворон», «Война и мир» и «007: “Золотой глаз”». — Прим. ред.).

Что запомнилось?

Одно из самых теплых воспоминаний — экс­педиция в Казахстан с документалистом Сер­геем Дворцевым, знакомым многим по «Хлеб­ному дню». Снимали его дебют в игровом кино, фильм «Тюльпан», и я работала, страш­но сказать, бухгалтером. Жили шесть месяцев в пустыне — в 500 километрах от Шымкента. У нас были французские звуковики, немец­кая группа, оператор из Польши Иоланта Дылевска.

Также с удовольствием вспоминаю «Мон­гола» Сергея Бодрова — старшего. Громад­ная международная группа: китайцы, японцы, корейцы, казахи, мы. Съемки в Китае. После «Монгола» я поверила в свои силы: приняла решение переехать в Москву, работала у Сер­гея Сельянова в СТВ, у Тимура Бекмамбето­ва в Bazelevs. А потом продюсеры Ваня Са­мохвалов и Саша Цекало пригласили меня на сериал «Фарца» — драму с Сашей Петро­вым о перекупщиках времен хрущевской отте­пели. После чего я много лет проработала в их кинокомпании «Среда» (среди главных про­ектов «Среды» — «Метод», «Мажор» и «Го­голь». — Прим. ред.). А когда стала более самостоятельной, появился «Лунапарк» (со­вместная компания Александры и Дмитрия Нелидова. — Прим. ред.).

Как произошел квантовый переход к шоураннерству?

Первый проект, где я была насто­ящим шоураннером, — сериал «Троцкий» с Константином Хабен­ским в главной роли. Формально я числилась исполнительным про­дюсером, но занималась сценари­ем, артистами, собирала группу. Мне тогда невероятно помог Кон­стантин — мы на «Троцком» очень сдружились. Да, я спала по три часа, ходила как зомби, но это было классное время! После я силь­но переживала, получился ли про­ект, мне он был бесконечно дорог. И вот «Троцкий» вышел, всем по­нравилась его новизна, были даже кинонаграды. Но появился новый страх: а вдруг я ничего лучше уже никогда не сделаю? Но после были «Триггер», «Нулевой пациент», «Монастырь», «Игры» — и я поня­ла: надо просто расслабиться.

Но вы еще и как режиссер дебютирова­ли: сняли полнометражный «Триггер. Фильм», который рассказывает собы­тия между вторым и третьим сезонами сериала.

Я хотела попробовать сделать из «Триггера» кино. Как режиссер я и до этого проекта мно­го чего снимала на разных моих площадках.

Это вы контрол-фрик? Или режиссе­ры такие ленивые?

По-разному. Бывает, снимаешь то, что дру­гие недосняли. На постпродакшне доде­лываешь за коллегами. Иногда чуть ли не половину проекта. Но это часть работы креативного продюсера и автора. Поэтому я не считаю этичным указывать себя режис­сером в титрах.

Скоро на экранах! Ида Галич разоблачает коучей, а Федор Бондарчук летит на ковре-самолете

Во всем мире шоураннер — это «че­ловек — швейцарский нож»: тот, кто придумывает идею, продюсирует се­риал, иногда пишет сценарий, снима­ет или даже снимается. Как, скажем, Лина Данэм в «Девочках». А шоуран­нерство в России — это про что?

Честно, не понимаю до сих пор, что такое «шоураннер». Есть ли они у нас? Продюсе­ры, режиссеры, авторы идеи — да. А шоураннеры — это вообще кто? Например, есть у меня снятый, но еще не вышедший проект «Казино» — там идея глобально не моя. Знакомая девушка рассказала, как в 1990 году попала в первое казино в Рос­сии и работала в нем. Так получился сериал с Леной Трониной о блестящем математике, которая открывает для себя изнанку мира казино. Правда, та реальная девушка была не математиком, а актрисой. В итоге сю­жет сложился под влиянием исходной исто­рии, другого входящего материала и работы сценаристов. Можно ли назвать этот проект только моим? Точно нет.

Скажу так: наверное, шоураннер в России — это продюсер. Но продюсер, который не только про деньги, но еще и про творчество. Хотя в России продюсер всегда про творчество.

Шоураннерство — это про контроль? Или про ответственность?

Интересный вопрос. Я в такой парадигме ни­когда не размышляла. Все равно я одна отве­чаю за проект, даже если выступаю просто как продюсер, а не шоураннер. На мне финансы: слежу, чтобы получилось качественно и недо­рого. Ну или дорого, но в определенных рам­ках. Ответственности не боюсь — может, пото­му, что я гиперконтролер. Лучше сделаю плохо, но сама. Смотришь сцену, снятую без твоего участия, и думаешь: «Жаль, что я не включи­лась. Надо было посидеть на смене, тогда бы вышло лучше». Хотя совсем не факт, что это так на самом деле. Это мои мысли. Если пло­хо сделала я сама, то и винить некого. Никог­да не буду этого скрывать и признаю ошибку. Хотя я человек рефлексирующий, меня критика выбивает из колеи. В такие моменты думаю: может, пора заканчивать с кино и чем‑то дру­гим заниматься?

Какое кино сейчас нужно зрителям?

Открою секрет: мы никогда не знаем навер­няка, что будут смотреть, а что — нет. А для меня лично нет ничего важнее зрителя. Это не значит, что следует делать «жвачку». Да, за­ложить мысль надо, но лучше сделать это лег­ко и доступно. Я против сложного кино. Мо­жете закидать меня тухлыми помидорами или сказать, что из-за таких, как я, зрители дегра­дируют. Но какой смысл снимать кино, кото­рое посмотрит сто человек, и из них полови­на — твои родственники?

Тогда какие проекты «Лунапарка» вы ждете больше всего?

«Казино» с Леной Трониной и Константином Хабенским! Это сериал режиссера «Неверных» Алексея Кузмина-Тарасова. Не лу­кавлю нисколько — он получился классным. Эстетика «Игр» и «Ну­левого пациента» плюс отлич­ные актерские работы! Этот про­ект не столько про казино, сколько о том, как изменилась жизнь, как повели себя люди на сломе эпох и как распорядились полученной свободой в период развала Совет­ского Союза в 1991‑м.

Жду второй сезон «Мона­стыря». Продолжение посвя­щено нежному монастырскому юноше, которого играет Марк Эйдельштейн. Будет история о том, как он пытается выжить в Москве и сохранить себя.

А мы ждем «Хоттабыча» и «Лукоморье». Вытоже не смогли пройти мимо популяр­ного сейчас жанра киносказок?

«Лукоморье» у нас еще совсем в зародыше, про него пока нечего сказать. А вот «Хоттабыч» снят — это огромный безостановочный аттрак­цион, от которого сложно оторваться. Класс­ная команда — сценарист «Слова пацана» Ан­дрей Золотарев, режиссер Никита Власов, автор безбашенного и остроумного переосмысле­ния легенды о короле Артуре «Лада Голд», а неустрашимого джинна на ковре-самолете играет Федор Бондарчук. И это не сказка, а подрост­ковое кино для зрителей 11–14 лет, ровесников главного героя Вольки, который по сюжету бо­лезненно переживает развод родителей. Снима­ли мы в том числе в Марокко.

О, опять арабский колорит?

Именно.

А что за историю вы делаете с Идой Галич?

Проект с Идой — про девушку, которая очень верила, что если послать во Вселен­ную сигнал, то жизнь изменится и все бу­дет хорошо.

И что? Неужели сработало?

Сработало, но не везде. Я очень не люблю это шарлатанство и надувательство а-ля марафо­ны желаний. Еще в нашем проекте есть об­суждаемая тема: якобы во всех твоих про­блемах виноваты родители. Но в 40 лет как минимум глупо искренне считать, что все не­приятности связаны только с тем, что мама с папой как‑то не так любили, ругали или за­били на тебя.

Наша главная героиня и сама не от большого счастья занимается марафонами и других этой верой в чудеса втягивает в большие неприят­ности. В общем, мы с Идой Галич задумали то­тальное разоблачение коучей. Дождитесь — бу­дет интересно, легко и смешно.

Текст: Андрей Захарьев

Фото: Ольга Тупоногова-Волкова

Продюсер: Дарья Венгерская

Стиль: Улья Мороз

Визаж и волосы: Мару Ловэ

Ассистенты стилиста: Любовь Терехова, Федор Бондарев

Ассистент продюсера: Сергей Важенин

Свет: Дмитрий Назаров