DEREVO

Одно только перечисление фестивалей, спектаклей и премий «Дерева» занимает несколько страниц.
В данный момент эта «легенда» и его труппа окопались в каких-то заброшенных помещениях Мюзик-холла, где почти ничего нет. Стоят коробки с дисками, а на стене висит разрисованный от руки календарь на год вперед, сплошь исписанный названиями городов и мероприятий, в которых участвует «Дерево». Адасинский расслаблен, такое впечатление, что ему нечего делать, – и тем не менее недавно он придумал новый проект под названием «Второе солнце», а сейчас вернулся с репетиций в Мариинском. Жалуется, что тамошние танцовщики не умеют выгибать спину так, как ему нужно.

– Всегда хотел спросить: вы в разных интервью очень много рассказывали о правилах, упражнениях, которые есть в «Дереве», – откуда это все взялось?

– Откуда пылесос взялся? Я думаю, что от лени. Гениальный ленивец придумал, что пыль можно не смахивать в стороны веником, а засасывать. Или полки. На полках можно расположить вещи, а не разбрасывать их по углам пещеры, чтобы не мешали. Что-то мне, видимо, мешало когда-то давно, то есть я был чем-то недоволен. Как недовольны все рэпперы – они вечно на что-то злятся и жалуются. Видимо, в какомто прошлом рождении я был рэппером. То есть я занимался одним – и мне не нравилось. Я, видимо, очень все-таки пессимистичный товарищ. Хотя и хорошо было быть известным музыкантом, рокером, я, опятьтаки, начал в кино сниматься. Мне почему-то все это не нравилось. И я подумал: может, уже пора умереть? Умирать собирался очень часто, очень много, придумывал способы. Умирать, конечно, надо очень определенным способом.

– Ну как, например?

– Сценарий фильма. Приходишь, скажем, к Мише Шемякину и говоришь: Миша, ты человек известный и уйти из жизни ты должен в стиле Шемякина, а не с капельницей и подушками кислородными. Наверное, он должен быть на коне, с шашкой, в бою против темных сил, которые пытаются порезать скальпелем его картины. Красиво так. Он этих чертей рубит мечом, черти разлетаются, превращаясь в какую-нибудь кислоту. Картины Миша спасает, но какой-то подлец всетаки прыгает ему в глотку, и Миша, задыхаясь, уходит в мир иной. Берешь Гергиева. Валерий Абисалович, а вы как? Валерий Абисалович, поскольку лидер, должен лететь над земным шаром. И снизу все народы поднимают к нему руки цветной волной, что-то поют, и весь мир симфонический, потому что это уже будущее, когда все с самого детства артисты. И есть метеорит, который летит на нашу Землю и несет всем смерть и разрушение. И Гергиев видит этот метеорит, потому что он зоркий человек, и закрывает собой земной шар. Гибнет сам, звенят скрипичные, но и метеорит плюхается в Красное море, никому не причинив вреда. Есть идея снять такое кино. Большие люди красиво умирают. Гребенщикова еще подтянем. Фильм будет называться «Смерть культуры». И он должен быть, естественно, документальным.

– А «Дерево» как должно умереть?

– Я говорил про людей, которые все-таки строят свою жизнь очень целенаправленно, знают, как это делать. А мы расслабленные, нас сдувает вправо – мы летим вправо, влево – так влево, нам совершенно все равно, куда нас сквозняк занесет, под трамвай или в аптеку. Да и потом, мы столько раз на сцене умирали. Я в конце спектакля «Однажды» засыпал у дверей, и там столько всего происходит внутри.

– Вы, кстати, сильно изменились за последние двадцать лет?

– Я думаю, вообще не изменился. Похоже, какие.то наши упражнения замедляют старение клеток, я вот только не знаю, какие: упражнений у нас очень много.

– Я не внешние изменения имел в виду.

– Конечно, я размножился. Во-первых, в своих ребятах, во-вторых, в сыгранных, в станцованных в кино и в театре персонажах. Моя жизнь гаучо в фильме «Юг. Граница», капитан в «Островах» – ее просто по времени больше, чем вот здесь, с чашкой кофе за разговором.

– И как живется, когда тебя много?

– Надо закрываться, сидеть, как мы сейчас сидим в центре города, за гигантскими полутораметровыми стенами, и вокруг – только наши люди. А то выйдешь на улицу непонятно каким персонажем и запросто огребешь по шапке.

– А как вам здесь после стольких лет отсутствия?

– Я вчера заходил в Петропавловку – дела там были. И понял, что у меня есть такое ощущение, будто люди у нас не уходят с работы, они бросают ее и отправляются навсегда в другое место. Ночь, двери приоткрыты, летают какие-то газеты, метла брошена посередине, все ушли на фронт. К вечеру весь город умирает, а потом опять возрождается на следующий день.

– Здесь почему-то работать не хочется в принципе. То есть для себя ты, конечно, можешь пахать с утра до ночи, но когда у тебя круг обязанностей, служба, это воспринимается как какая-то досадная помеха между утренним чаем и вечерним променадом. И поэтому стараешься этого не замечать.

– Есть еще такой момент интересный. Даже минимальная работа обычно сопровождается таким количеством вибраций, событий и иллюзией деятельности, что какая-то ерунда, которую нужно сделать, становится вселенским ивентом, – его нужно озвучить-осветить, обсудить, пропить, прокурить насквозь, и вот тогда он будет сделан. И устаешь как безумный не оттого, что ты там что-то делаешь, а оттого, что промотался туда-сюда целый день, ничего не успел, но ты устал, как будто бы пахал и пахал, все загубил, сегодня ни с кем не встретился, там застрял, тут не успел, эти не приехали, тот заболел, этот запил. И вот ты в конце концов сидишь в собственной квартире и думаешь: слава богу, девять часов. Все нормально, день прошел. Планируешь следующий день, и понятно, что ничего этого не случится. А потом начинаешь жить интуицией, и все начинает получаться. Чувствуешь, что туда вот сейчас идти не надо – ничего там не будет, и этого я делать не буду – ни к чему это, а, наверное, имеет смысл на этот звонок ответить и с тем человеком встретиться. Этого не было ни в каких планах, расписаниях, но вдруг – оп! – получается. То есть у нас в России какая-то интуитивная форма реализации. А планы никогда не действуют.

– Ну раньше так было само собой, а сейчас, в той же Мариинке, все так, как вы описываете?

– При создании эпического полотна под названием «Волшебный орех» я убедился, что, видимо, я все-таки сумасшедший. Не может быть, чтобы вокруг меня было сто пятьдесят человек сумасшедших, а я один нормальный. И при этом нормальные люди нормально обсуждают превращение тарелки в бачок, потом в корону, а корону в большого Щелкунчика, а маленького – в среднего Щелкунчика. В такие моменты я понимаю, что я отстал, хотя у меня, в принципе, довольно живой, ртутный ум. Я безумно отстал. И потом я подумал: а ведь народ-то это все поймет, значит, я вообще тупой.

Такого количества абсурда я давно не видел. Рев и крик, стоящие вокруг этого всего, скандалы и вопли, чаепития с огромными глазами, крики за столом, переписывания бумаг, переписывания партитуры. Хотя на самом деле все можно было сделать очень просто, негромко, аккуратно и здорово. Но чувствуется, что они работают, и это событие.

– Как раз хотел спросить: а почему вы сюда вернулись? Здесь ведь как-то сложно работать – из-за этого хаоса, из-за того, что ни в чем толком нельзя быть уверенным.

– Это хорошо. Уверенность и самоуверенность, гарантия будущего дня, месяца, года – это не хорошо. И потом, вряд ли мы вернулись. Во-первых, никто никогда и никуда не вернется. Во-вторых, мы настолько уже растворены в этой системе переездов, в системе квартир–отелей–стран, что, кажется, мы здесь физически находимся. Мы настолько легки – как, знаете, гидроплан, севший на воду: он покачивается на воде, а потом очень легко взлетает… То есть мы не как ледокол, который вошел, бросил якорь и его привязали к пристани. Нет, мы сидим на каком-то таком легком самолете на красивом озере и в любой момент можем взлететь. Актерам все равно нужно постоянно ездить, вбирать в себя новые ощущения.

– Слушайте, вы, с одной стороны, говорите, что актеру нужно много ездить и вбирать в себя много всего, разные культуры пейзажи, эмоции, а с другой – что надо отгородиться от всего.

– Да, парадоксально получается. Нужна какая-то определенная скорость, когда ты летишь рядом с этим миром, успеваешь напитать глаза миром, но не заразиться. И как только ты меняешь скорость, ты попадаешь в систему этого мира и можешь сильно пострадать. Форма перемещения, даже прогулка по улице, – она очень важна. Я вот вчера гулял с ребятами. Мы гуляли так медленно, что люди стали оглядываться на нас. Мы чуть-чуть добавили скорости и стали обычными. Потом побежали, нормально – опять ноль интереса: мало ли, люди бегом занимаются. А потом мы побежали очень быстро, как только могли, и за нами все стали следить: либо мы от кого-то, либо за кем-то. Шестая прямая шестеренка.

– Интересно, а «Дерево» без Адасинского может существовать?

– Уже и существует. Я под ним сижу.

– Все, кстати, думают, что вы что-нибудь едите или колетесь.

– Нет, ничего не едим. Легко, конечно, с помощью дозы увидеть свою пятую ипостась. Но потом я понял, что туда, куда в момент можешь добраться с наркотиками, лучше дойти самому, и еще научишься куче всего по дороге. Самому гораздо интереснее. Тем более что можно забраться и еще дальше.

– Да, три дня напряженной работы без еды дают отличный эффект.

– Я просто считаю, что нужно любыми способами уходить от этой мощнейшей современной реальности. Разговорами, шутками, снами, спектаклями, потому что информативное и суетливое напряжение за последние десять лет очень выросло, от этого давления никуда не деться, не спрятаться, кроме как за фантазиями.


Наши проекты

Комментарии (0)

Авторизуйтесь
чтобы оставить комментарий.

Читайте также

По теме