Актриса-символ Петербурга Алиса Фрейндлих — о блокадном детстве, миссии артиста и работе с Рязановым и Тарковским

Почему Алиса Бруновна стала актрисой

Атмосфера театра царила в нашем доме, и ей нельзя было не заразиться. Папа и мама служили в Театре рабочей молодежи (Бруно и Ксения Фрейндлих. — Прим.ред.). Тетушка окончила консерваторию, а младшая сестра рисовала. У нас стоял рояль, на котором все время музицировали. Я забиралась под него и выстраивала театральные декорации, организовывала концерты. Моим коронным номером был «Плыви мой челн» — из оперы «Корневильские колокола».

Театр всегда вызревает с малолетства. Когда мы были школьниками, устраивали в госпитале для военных музыкальные номера. Потом у нас завелся кружок, где мы занимались с актрисой БДТ Марией Призван-Соколовой (кружок был при 239 школе, а среди учеников Призван-Соколовой также актеры Ольга Волкова и Игорь Озеров. — Прим.ред.). Сами собирали декорации, костюмы. Делали этюды, отрывочки, спектакли. Так и начался мой творческий марафон.

Про блокадный Ленинград

Великая Отечественная война началась, когда мне было шесть лет. Конечно, это мало для того, чтобы понять степень бедствия, но достаточно, чтобы воспитать в себе качества, которые потом служили мне всю жизнь: терпение, дисциплину, самоотречение. Начиналась война тяжело. В летнее время все думали, что это ненадолго, осталось немножко подождать — и все. Даже раздавали продукты налево и направо. Потом выяснилось, что война — это не так быстро. Началась суровая зима: безумно холодная и голодная. Мы бедствовали и обменивали вещи, чтобы получить картошку. До сих пор помню завороженный взгляд на часы: я знала, что когда большая и маленькая стрелка будут в определенном положении, бабушка откроет шкафчик и даст кусочек дневной порции хлеба. Бабушка, кстати, была потрясающей хозяйкой. У нее всегда хранились запасы, и она устраивала нам праздник: бросала в кипяточек гвоздику, щепотку лимонной кислоты или даже соды. Получалась шипучка.

В школу я пошла уже во вторую военную зиму, когда в декабре мне исполнилось восемь. Мы сидели в классе в пальто и рукавичках. Бумаги и тетрадок не было, писали на полях старых газет. Весной, конечно, стало полегче — чуть прибавили норму хлеба, стало теплее, а газоны засадили огородом: морковкой, картошкой, свеклой. В те годы мне очень запомнился фильм «Два бойца». Я посмотрела его в кино 42 раза. Специально мыла полы в нашей коммунальной квартире, чтобы заработать денежку на билет. Это был такой восторг и слезы. У меня рождались сильные эмоции — от этого маленького, но важного детского опыта.

Про учебу в театральном вузе

На вступительных в институт им. Островского ( Ленинградский театральный институт имени А. Н. Островского, позже ЛГИТМиК, сейчас РГИСИ. — Прим.ред.) я читала диалог двух дам из «Мертвых душ», а еще залихватски пела романс «Не брани меня, родная». Оказалось, что в комиссии сидел педагог из ГИТИСа, который набирал на курс оперетты. Он сказал: «Мне, пожалуйста, эту девочку», а я чуть ли не упала на колени и со слезами стала просить Бориса Зона меня не отдавать (в 1953 году он набирал курс. — Прим.ред.). Он был замечательным педагогом. Эмма Попова, Зинаида Шарко, Саша Белинский, Лев Додин — у него был целый букет замечательных учеников, как актеров, так и режиссеров. Борис Вульфович считал, что каждый студент все четыре года должен посвятить себя только обучению и мастерству. А еще стажировался у Станиславского и был абсолютным приверженцем его системы. Всю жизнь она и мне служила верой и правдой. И я ни разу не ошибалась, когда вспоминала урок Бориса Вульфовича: всю жизнь внимать, смотреть, запоминать и складывать все в вещевой мешок за плечами.

Что значит быть артистом

Это профессия и призвание. Ни одно дарование никогда не открывалось без усилий. Если нет труда, Бог отбирает талант.

И что такое сценический партнер

Сумма созвучий.

Про первый успех в театре

В 1970-е годы в Театр им. Ленсовета пришел Игорь Владимиров — хороший режиссер, который имел фантазию, музыкальную натуру, веселый нрав. Все это заставляло нас, артистов, соответствовать ему: шалить на сцене, оставаться после спектаклей в радиорубке и обсуждать, что было так, а что — нет. Это было очень драгоценное творческое время. Только в такой доверительной, озорной атмосфере можно что-то выкристаллизовать.

Конечно, у нас бывали жуткие ссоры из-за того, что я не могла сделать то, что он хотел, или вовсе не понимала, что от меня требуется. Но он чувствовал, как для каждого актера найти свое волшебное слово и поставить задачу.

Про амплуа

Будучи уже старушкой, я прочитала о себе в выпускном листе: «Острохарактерная актриса. Может играть старух и детей». Как же получилось, что в театре мне давали роли в «Укрощении строптивой», «Пигмалионе», «Ромео и Джульетте»? Игорь Петрович (Владимиров. — Прим.ред.) говорил, что в каждой роли, которую ты получаешь вопреки послужному списку, есть ребенок. Так он вытаскивал мою непосредственность.

У критиков каждый раз почему-то возникала ассоциация, что я играю гадкого утенка, который превращается в лебедя. Я такой задачи никогда не ставила. Мне, наоборот, очень хотелось играть отрицательные роли. Я говорила: «Игорь Петрович, подыщите мне какую-нибудь стервочку».

Почему Фрейндлих называли некиногеничной

Я была признана некиногеничной, потому что со мной нужно было возиться, чтобы нормально снять. Например, один из операторов на «Ленфильме» однажды сказал: «Запомни, пожалуйста, тебе надо светить в лоб. Только так!» Потихоньку все привыкли к моей некиногеничности, но я возникла в кино только когда уже сделала что-то более-менее значительное в театре.

Про Рязанова

Эльдар Александрович был впечатлен гастролями Театра им. Ленсовета в Москве. Ему так понравился наш «Малыш и Карлсон, который живет на крыше» и другие спектакли, что он пригласил меня на съемки в «Служебный роман». Тогда еще эта пьеса, «Сослуживцы», шла в Театре комедии им. Акимова (фильм основан на этой пьесе, написанной Брагинским и Рязановым в 1971 году. — Прим.ред.).

Эльдар Александрович был озорником. Он умел создавать такую атмосферу на площадке, чтобы артист раскрепощался и начинал сам вносить предложения, рождать оценки. Еще он делал все возможное, чтобы мне, как театральной актрисе, было комфортно в кино. Он знал, как мне важно на экране соблюсти ту же последовательность жизни, что и на сцене.

И про Тарковского

Да, я думаю, что он гений. Из того, что мне запомнилось, — как он был готов оставить в фильме («Сталкер». — Прим.ред.) мою пробу на роль, где я читаю монолог жены. Потом, правда, выяснилось, что шарфик оказался не тот. Из-за этого переигрывали.

Про фигуру режиссера

Без режиссера я вообще ничего не могу сделать, полный ноль. Я блуждаю как в темном лесу, и мне нужно, чтобы расставили вешки. Я всегда была с режиссерами в сотворчестве, но все-таки мною должны руководить. Только тогда открываются фантазийные клады и появляется возможность что-то импровизационно родить.

Про триумф артиста

Успех — это стимул: каждый следующий раз не меньше, чем соответствовать предыдущему. Я всегда была добросовестным человеком. Даже если что-то не ладилось со здоровьем или настроением, считала, что не имею права отступать от планки, которую себе ставлю. Мне казалось это стыдным.

Конечно, бывало, что спектакль просто не идет. Но первую удочку всегда должен забросить артист, а потом уже ждать от зрителя, когда тот на нее откликнется. Не публика ведет постановку, а артист. И если он добросовестно и вдохновенно делает свою работу, зал не может не отозваться. Если же реакции нет — считай, ты как артист обделался.

И про его миссию

Хорошо, если у актера есть ремесло, лучше — если профессия, а когда еще и миссия — превосходно. Зритель приходит в театр, чтобы унести оттуда сумму эмоций и выводов, а сделать это можно только когда на повестке дня артист-миссионер.