Памяти художника Владимира Шинкарева: Шагин, Белкин, Тобрелутс, Боровский и другие рассказывают, каким был человек, придумавший «Митьков»

В последний раз мы виделись с Володей незадолго до Пасхи. Я, конечно, не думал, что это было наше прощание. Мы встретились на открытии выставки в галерее «Атос» его жены Алины Туляковой в фехтовальном клубе. Я нарисовал картину, посвященную Володе, изобразив его в образе д’Артаньяна. Таким веселым, с усами. У него тоже была очень интересная работа — спасение прекрасной девушки от страшного дракона.

Мы очень хорошо попили чаю, поговорили. Володя выглядел неплохо, хотя видно было, что человек болеет: ходил с палочкой. Вспоминали, как прыгали у него в Тарховке во время какого-то соревнования по фехтованию. Он очень здорово изображал там мушкетера. Это было не так уж давно, не 20 лет назад. Володя сказал: «Вот, тогда я был молодой». Я говорю: «Ты и сейчас молодой! У тебя даже седых волос нет! Что там — 72 года только стукнуло!». Потом устроили сессию фехтования на спортивных шпагах — нарядились в мушкетерские плащи, Володя надел шляпу. Наша последняя акция получается.

То, что произошло, стало неожиданной трагедией. Ушла целая эпоха. Шинкарев имел большое значение для ценителей живописи и литературы. Думаю, сейчас будут изучать его творчество, проводить выставки. Кстати, Володя жаловался, что с его выставки, которая недавно закончилась в Москве и сейчас откроется в Нижнем Новгороде, сняли картину «Всеобщий дембель». Он написал ее на тот же конкурс, на который я — работу «Выходи брататься». Обе вещи иллюстрируют лозунг «Митьки никого не хотят победить» — он, мне кажется, и дальше будет актуален.

Володя сделал огромный вклад в искусство. Его будут дальше любить, изучать, читать и смотреть. И Володя остается с нами навсегда.

Владимир Шинкарев был, безусловно, главной фигурой «Митьков». Не фронтменом, но скорее комментатором, теоретиком и писателем. Он очень хорошо оформил идею гуманизма «Митьков», которую продвигал Шагин: «„Митьки“ никого не хотят победить». В тот период, когда движение было достаточно популярным, почти массовым, это был очень хороший гуманный тезис. В общем, очень свойственный нашей культуре — и не свойственный последующим десятилетиям, когда в 90-е все хотели победить: и на арт-рынке, и в паблик-релэйшнз.

Вообще Шинкарев — очень сильный литератор. Его книжки и фильмы — это явление.

Если говорить о живописи, то он, на мой взгляд, один из самых тонких живописцев своего поколения. Его знаменитая серия графики «Всемирная литература» с одной стороны очень тонально богатая, цветовая, с другой стороны — очень минималистичная. В каждой его работе есть состояние экзистенции. Этот редкий момент экзистенции, понимания движения жизни, и есть Шинкарев — тонкий и в сущности одинокий живописец. На его живописи лежит какая-то странная вуаль, которая скрадывает многое из неважного и создает свою оптику.

В общем, очень сильный живописец, очень яркая фигура, причем очень самоуглубленная, никогда не расталкивающая никого локтями. Жаль, что ушел один из самых серьезных питерских художников. Он есть в Русском музее, мы его любили, часто показывали и точно будем показывать еще.

Ужасное известие. Умер Володя Шинкарев — один из самых интересных, тонких и самостоятельных художников этого города. Входивший в группу «Митьки» и многое придумавший для того, чтобы эта группа стала теми «Митьками», о которых знают все. Мастер слова, книжный человек, автор точных метафор, разработавший только ему присущий стиль пейзажа. Серо-коричневые благородные гаммы на белом холсте, почти неуловимые очертания, в которых безошибочно угадывался наш город.

Как-то, проезжая на такси по какому-то заброшенному району около реки Пряжки, я увидел его высокую фигуру с блокнотом. Он стоял один под мелким дождем и что-то рисовал. Я посмотрел по направлению его взгляда и увидел, что там — полузатонувшая лодка. Как она воплотилась в его работе, я не видел и не знаю, воплотилась ли. Но я уверен, что если эта работа появилась, то она была очень точной, красивой, оригинальной, с только ему присущим колоритом.

Огромная потеря. Все примеряешь на себя. Ему было 72 года — столько же, сколько и мне. Безумно жалко. И наш город потерял очень важного, очень значительного, тончайшего художника. Мир праху его.

Мы встречались 26 марта на даче Володи и его жены Алины в Тарховке. Много говорили об искусстве и о готовящейся выставке в Нижнем Новгороде. Володя был оптимистичен. Ничего не предвещало беды. Сейчас, когда мы все — все художественное сообщество — понесли огромную потерю и скорбим об утрате, можно только горько сожалеть, что мы не могли провести больше времени в беседах и общении с гениальным художником, замечательным писателем и тонким философом Владимиром Шинкаревым, так внезапно покинувшим всех нас.

За двадцать лет сотрудничества в pop/off/art прошло пять персональных экспозиций Владимира Шинкарева. Проект «Мрачные картины» в 2016 году я увидела случайно, приехав в Москву из Петербурга посмотреть выставки. Тогда я поймала себя на мысли, что снова оказалась в Петербурге — на этот раз шинкаревском. Это было мое первое посещение галереи.

Три последующие выставки Владимира Николаевича в pop/off/art были реализованы уже при моем участии. На монтаже он появлялся редко, но всегда внимательно следил за процессом, просматривал фотографии и давал подробные комментарии по экспозиции. Всегда очень сложно расставался с работами.

Названия его экспозиций всегда были простыми и прямыми: я насчитала в его биографии пять проектов, озаглавленных «Мрачные картины», и два «Рима зимой». Даже свою ретроспективную выставку в Нижнем Новгороде, которую мы откроем 29 апреля, он изначально хотел назвать «Живопись». Но мы все же решили дать чуть больше информации зрителю.

Последний раз мы виделись в конце марта: я с коллегой приезжала навестить его и отобрать работы для выставки. Несмотря на то, что он часто плохо себя чувствовал, особенно в конце зимы, в тот визит он был невероятно бодр и весел. Мы много шутили — спорили про старые топонимы и локации Петербурга. Обсуждали и предстоящую поездку в Нижний: Шинкарев рассказывал, что выставлялся там еще в 1980-х, тогда у него украли несколько небольших картин — что, по его словам, конечно, большая честь. Однако он сомневался, стоит ли в этот раз снова брать на выставку работы небольшого формата.

Десять дней назад в pop/off/art завершилась выставка Шинкарева «Жизнь удалась». Весь проект, конечно, воспринимался как своего рода подведение итогов: это была серия работ, посвященных писателям, поэтам и деятелям культуры, важным для Шинкарева, изображенным в последние годы их жизней. Было ясно, что он подводит итоги. Не хотелось в это верить — мы обсуждали его будущие серии, которым, увы, уже не суждено случиться.

Художник Шинкарев имеет свое камерное очарование. Автор манифеста «Митьков» — влиятельной группы восьмидесятых годов, ставшей одним из символов начала перестройки, — смог впоследствии найти узнаваемую стилистику, выйдя из-под митьковской идеологии, им же и воспетой. Мутноватые пейзажи, будь то Рим или Петербург, плывущие в тумане огни, нечто брюсовское, с отсылкой к смягченному суровому стилю, приглушенное и меланхоличное, как утренняя поездка в общественном транспорте сквозь ноябрьскую петербургскую морось, прожигающую до костей. Серые силуэты стафажных персонажей, повернувшихся спиной к зрителю, огни фар и фонарей, собака, белесый, никогда не станущий полноценным дневной свет зимнего дня. Квинтэссенция петербургской, или скорее ленинградской, традиции, локальное ее значение, субкультурность как форма и пространство воплотились в шинкаревских картинах, которые нравятся почти всем аборигенам. До боли узнаваемая безнадежность, облаченная в домашний, квартирный формат, уютная и необъяснимая варягам, не пережившим пытки многомесячным отсутствием большей части спектра. Умбра ленинградская натуральная — название краски, материализовавшей сумрак, непередаваемую хмарь финских болот, в которых довелось родиться и жить художнику Владимиру Шинкареву.

Уход этого автора, как будто растворившегося в полутонах, означает для петербургско-ленинградского искусства конец поэтики времени надежды, где меланхолия была лишь одним из чувств, а не символом эпохи.

Имя Владимира Шинкарева для нас навсегда связано с тремя важными выставками в Namegallery. Персональные проекты — «Рим зимой», «Мрачные картины» (2014) и «Картины последнего времени» (2016) — стали вехами нашего общего пути.

В «Риме зимой» Шинкарев показал нам вечность, текущую по руслу Тибра. Город, где «место человека во вселенной» оказывается важнее алтарей и дворцов. В «Мрачных картинах» он изобразил город через призму советского прошлого, вернув нас в Ленинград, в туман и свет пригородов, на платформы, где «время осознается парадоксальным образом» — как утрата и одновременно как обретение. А в «Картинах последнего времени» он осмелился обратить взгляд в самую гущу истории — к разрушенной анфиладе Шпеера, памятнику Ленину на Финляндском вокзале, людям, которые держатся друг за друга в скудном быту.

Шинкарев писал светом, который выплывает из красок и снова уходит в пелену сияния. Его картины становились ковчегом, принимающим все, что надо сохранить, — облики людей, города, природу и мыслеобразы, подводящие нас к краю мира.

Мы прощаемся с художником, но не с его живописью. Она остается — «в пустоте по размеру глаза», где открывается самый главный вид.

Искренние соболезнования семье, друзьям и всем, кто ценил это редкое, честное, мужественное искусство.

Я люблю Владимира Шинкарева с юности. Я ходил на все выставки и творческие встречи «Митьков» — в то время они мало чем отличались от рок-клубовских концертов: «Кино», «Аквариум», «АукцЫон», «Зоопарк», «Телевизор», «Ноль», «Авиа», «Алиса» и другие любимые звучали ровно так же, как и тексты Володи или выходки «Митьков». Они были в единой плоскости — плоскости живого, совершенно отличного от того, что происходило на официальной сцене. Это было смешно и талантливо. Помню, как я был ошеломлен в начале нулевых выставкой «Мрачных картин». Я увидел другого Шинкарева. И влюбился еще раз. Там было всего шесть работ, и чувствовалось, как кропотливо писались эти простые холсты. «Река Смоленка», первая из этой серии, — по невероятной удаче и щедрости Шинкарева сейчас у меня. Смысл и радость коллекционирования искусства открылись мне именно благодаря Володе. Правильная картина — как портал, через который можно многому научиться и многое почувствовать. Как влюбленный студент, я поднимался к нему в мастерскую на Смоленке с конфетами и, если были деньги, гостинцами (например, графикой Владимира Шагина, купленной для себя, но отданной ему, потому что Шинкарев любил его, а я — Шинкарева). Я переплетал самиздатовские кальки «Максима и Федора», «Папуаса из Гондураса» и «Митьков». Удивительно: именно в самиздате его тексты получаются самыми живыми, самыми сильными, потому что остаются личными. И я не хочу думать, что у кого-то есть точно такая же книга. Никто так тонко не чувствовал цвет (читай — душу) этого города. С нулевых годов любой мой разговор об искусстве включал в себя обязательную фразу: «Шинкарев — мой любимый художник». Теперь это навсегда. С 1987 года я угорал над «Митьками», а в нулевых был ошеломлен неожиданным переходом Володи в «серьезную» живопись. Спустя какое-то время осознал, что вся его живопись серьезная, и что я хотел бы иметь в коллекции все периоды, и как-то сказал, что даже белый холст, подписанный двумя буквами «В. Ш.», для меня имеет большую ценность.