Артемий Троицкий

"Это мой отец с Че Геварой", – кивает Троицкий на фотографию, висящую на стене промеж портрета Дэвида Боуи и фотографиями с полногрудыми тетками. Бывший редактор русского "Плейбоя" и самый маститый музыкальный критик совка и России сидит в офисе Independent media на шестом этаже большого здания, напоминающего завод. Он провел детство в Праге, юность и зрелость – в Москве, взрослость – по всему миру. На нем футболка, джинсы, щеки покрывает традиционная щетина, извинения за опоздание на час звучат искренне.

– Можно ли сказать, что вы были первым ди-джеем в Москве, а соответственно, и в России?

– Думаю, да. Определенно, никаких других ди-джеев я в то время не знал. Была осень 1972 года. Мы начали делать дискотеку в МГУ на Ленинских горах в кафе физфака, хотя я к физфаку никакого отношения не имел, с моим приятелем Сашей Костенко – товарищем по школе в Праге. Мы с ним были информированные ребята. Мы знали, что такое дискотеки, в Европе (даже Восточной) они уже существовали. А у нас такого слова даже не было.

– Как это выглядело?

– Первая часть всех дискотек, с которой началась моя журналистская карьера, – лекционная. Я гонял подборку из новых альбомов, обычно одной группы, скажем, King Crimson, или Jethro Tull, или Фрэнка Заппы, или Pink Floyd, и чего-то про них рассказывал. Это был информационный зачин.

– Музыкальный политпросвет.

– Да, примерно на часик. После чего был маленький перерывчик, во время которого мы сжирали одну-две бутылки вермута, а потом начинались танцы. В то время дискотека была настолько новым концептом для советской молодежи, что доходило до курьезов. Часто подходили люди к пульту (а пульта как такового не было, стояли два проигрывателя, обычно русского производства, потому что рисковать фирменными никто не хотел) и говорили: "Вот прошлая песня мне очень понравилась, я хотел бы эту пластинку у вас взять". Я отвечал: "Это моя пластинка, чего это вы ее хотите взять?" – "Ну у вас же там написано: “Дискотека”?" – "Да". – "Дискотека – это ведь как библиотека, только с дисками".

– С чем у вас в первую очередь ассоциируются 80-е?

– 80-е у меня, как, собственно, и у страны, где я живу, четко распались на первую половину и вторую половину. Первая половина 80-х у меня ассоциируется с двумя взаимосвязанными явлениями. Это русский и вообще советский подпольный рок и преследования со стороны властей. Я могу сказать честно, что русской музыкой я интересовался только в первой половине 80-х годов. До какой-то степени этот интерес докатился и до конца 80-х, но это уже было отчасти по инерции, потому что я вывозил штабелями отечественные группы на разного рода иностранные фестивали и гастроли. Но время моей реальной увлеченности, отчасти влюбленности в русскую музыку – это период с конца 79-го, когда я впервые услышал "Аквариум", Майка, и до года 86-го, когда фактически перестал писать песни Саша Башлачев.

– В связи с чем вы утратили свой интерес к отечественному року?

– Мне интересны вещи с одной стороны очень новые, с другой – очень талантливые. И то и другое было утрачено.

– Тогда что можно сказать по поводу второй половины 80-х?

– Это был экспорт–импорт. Фактически с начала перестройки, с 1985 года, я стал открыто, а временами даже за деньги и профессионально сотрудничать с различными иностранными средствами массовой информации и музыкальными ведомствами. Тогда же, в 86-м, мне поступил первый заказ на книгу от английского издательства, в 87-м меня впервые выпустили в Западную Европу, до этого я в силу своих проблем с властями был невыездным, даже во Владивосток не отпускали, потому что там пограничная зона. Соответственно, вся вторая половина 80-х у меня прошла под знаком бесконечных челночных выездов за границу.

– А в 1990-е вы перешли в гламур, став главредом "Плейбоя". Его тогда запрещали в Питере?

– У "Плейбоя" были проблемы в Питере. В первый год существования журнала вообще было очень много проблем. Просто потому, что для большого количества людей, особенно из МВД, КГБ и пр., "Плейбой" был жупелом наравне с ЦРУ. "Их нравы", "агенты империализма", "тлетворное влияние на русскую молодежь". В нескольких городах были предприняты попытки наложить ограничения на продажу. В Красноярске его хотели вообще изъять из продажи, в Новосибирске, я помню, шли дебаты в Городской думе по поводу того, чтобы продавать "Плейбой" только в аптеках, на стендах с презервативами и в магазинах "Интим". Что-то аналогичное было и в Питере. С инициативой запрета выступил какой-то мужик, который был тогда в Питере начальником по линии МВД. Он арестовал какие-то тиражи журнала, пошмонал каких-то лоточников. В результате мне пришлось ехать в Смольный, встречаться с Собчаком и его заместителями, и недоразумение было улажено. Я так понял, что на самом деле придурковатость и порочность власти в нашей стране всегда компенсируется полным бардаком во властных структурах.

– Как бывший редактор "Плейбоя" могли бы вы назвать своих любимых женщин – секс-символов?

– Я вообще не склонен по собственной природе к секс-символизму, водружению каких-то теток на пьедестал. Но были знаменитые бабы, которые мне очень нравились. Все они, я боюсь, остались в 50-х и 60-х. Это Джина Лоллобриджида, Мэрилин Монро, Софи Лорен, Брижит Бардо. Я думаю, что из всей этой компании во мне какие-то чувства пробуждала Стефания Сандрелли и еще симпатичная тетка Орнелла Мутти. Я вообще люблю не англосаксонский тип красоты. А после того как киноактрисы стали голливудскими Барби, я в их сторону даже не смотрю.

– Среди современных русских девушек кого-то можете выделить?

– Если говорить о русских девушках, то в моей частной жизни имеется некоторое количество особей, которые вполне соответствуют моим представлениям о том, что такое красиво и сексуально. Если же говорить об уровне массового сознания, массмедиа и прочего пиара и маркетинга, то что-то я никого не припомню. Во всяком случае, экземпляры типа Ксении Собчак, которая у нас тут активно тиражируется в качестве секс-символа, лично у меня, кроме желания отойти подальше, ничего не вызывают.

– В интернете очень много ваших цитат, посвященных наркотикам. Вас волнует эта тема или это издержки "Яндекса"?

– Эта тема меня интересует под двумя противоположными углами зрения. Я убежденный сторонник легализации травы. Имею массу аргументов по этому поводу, которые ни врачи, ни депутаты Госдумы, ни менты опровергнуть не могут. Им нечем крыть, в том числе и потому, что большинство людей, которые у нас возражают против легких наркотиков, толком не знают, что это такое, поскольку их никогда не пробовали. Зато они очень хорошо знают, что такое водка. И когда им говорят, что по любому показателю трава лучше, безопаснее, безвреднее, чем водка, они в это просто не хотят верить.

– Может, это просто свойство русской ментальности?

– Да, это ментальность, доведенная до тупости. Это одна тема. Другая тема – я точно такой же убежденный и максимально жесткий противник тяжелых наркотиков. Многие мои знакомые себя ими искалечили, многие от них погибли, и я считаю, что героин и прочие опиаты, многие химические наркотики – это действительно смерть. И я за то, чтобы всех, кто ими торгует, наказывать точно таким же смертельным образом без всяких мораториев.

– Чем сейчас занимаетесь после ухода из "Плейбоя"?

– Из "Плейбоя" я не уходил. Я работаю в издательстве Independent media. И мы здесь, в этом издательстве, зачали и в течение семи лет производили журнал "Плейбой" под моим руководством. В 2001 году американцы из Playboy International приняли решение перевести журнал из Independent media в издательский дом "Бурда". Что они и сделали. Это не было ни моим жестом, ни кознями "Бурды", просто так случилось. И я об этом не жалею ни секунды, поскольку последние пару лет существования "Плейбоя" я стоял в нем одной ногой, точнее пяткой одной ноги, и эта история мне порядком наскучила. Сейчас здесь, в издательстве, у меня есть всевозможные проекты, начиная с выпуска книги Михаила Горбачева и заканчивая запуском русского издания журнала Q. Это одна часть моей работы. Другая часть моей работы – это радиостанции "Эхо Москвы" (программы "FM Достоевский" и "Красный уголок") и "Арсенал" (программный директор). Кроме того, мы проводим в Москве и Питере огромное количество концертов. Каждый месяц в среднем у нас проходят четыре-пять-шесть, иногда семь-восемь гастролей всяких западных клубных ребятишек. Весь прошлый учебный год я читал лекции в ГУУ (Государственный университет управления, бывшая Высшая комсомольская школа). Сейчас, буквально 23 сентября, у меня первое занятие на журфаке МГУ. Мастер-класс "Музыкальная журналистика".

– Можете как один из самых авторитетных специалистов в стране описать современное состояние отечественной музыки и рынка?

– Я могу вот что сказать: по настоящему талантливых людей (свежих) в музыке совсем не стало. Моя одержимость нашими музыкальными личностями разлива первой половиной 80-х связана с тем, что тогда были совершенно удивительные открытия, и эти открытия происходили у меня с интервалом в месяц-два. Представьте себе: осень 79-го – Гребенщиков, январь 80-го – Майк, ноябрь 80-го – "Свинья" и Цой, начало 81-го – Вася Шумов (группа "Центр"), примерно в это же время – Петя Мамонов, постоянно на фоне всех плавает Курёхин, а потом Агузарова, Башлачев… Это было время, когда с какой-то фантасмагорической частотой всплывали и открывались совершенно удивительные люди, многие из которых на мой взгляд были гениями или находились на грани гениальности. Ничего даже отдаленно похожего в наше время не происходит. Когда мне проедают плешь по поводу группы "Пятница", мне становится просто смешно. "Пятница" – симпатичная посредственная группа. Парни хорошо поют, но у них при этом нет ни одной хорошей песни. Таких групп много, но это сугубо средний уровень. По-настоящему это не интересно. Это несоизмеримо с тем уровнем таланта, энергетики, новаторства, который у нас был двадцать лет назад. Я на самом деле смотрю на нашу музыку без всякой заинтересованности, без особого любопытства, лишь изредка получаю удовольствие от разовых удач.

Наши проекты

Комментарии (0)

Авторизуйтесь
чтобы оставить комментарий.

Читайте также

По теме