Текст: Андрей Олех
Иллюстрация: Илья Дядюра
Последний осетр
***
— ...И как замечательно сказал первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев на открытии нашей ГЭС: «Мы не можем забывать, что в строительство Куйбышевского гидроузла вложен труд десятков и сотен тысяч рабочих, работниц, ученых, инженеров и техников нашей страны»...
Оратор давно покраснел от духоты, и прошел тот момент, когда всем казалось, что сейчас он упадет в обморок. И прошел тот момент, когда казалось, что речь скоро кончится. И прошел тот момент, когда казалось, что речь не кончится никогда. А оратор все продолжал: «...Сегодня с радостью приветствуем и поздравляем всех рабочих и работниц, ученых, инженеров и техников предприятий и научно-исследовательских учреждений, чей труд и творческая мысль способствовали...»
В холле перед машинным залом в честь Первого мая собрали всех ударников и передовиков, и теперь они получали полновесную официальную благодарность за свой труд. Даже мускулистые фигуры на мозаике за спиной оратора смотрели на происходящее уже совершенно отупевшими глазами.
За пределами холла был солнечный день, не жаркий и с приятным весенним ветром. Трясогузка плескалась в луже. Молодая листва наливалась соками. Под ГЭС текла Волга, не обращая внимания на свой бетонный плен. Вокруг нее и в ней было невообразимое количество жизни. Но не в зале над ней.
— И переходя к награждению, особо хочется отметить....
Наконец люди начали подниматься по одному и идти к оратору за благодарностью, хотя сами уже были не способны ее испытать даже за то, что мероприятие явно заканчивалось.
— Нельзя не обратить особое внимание и на работников, так сказать, пищевой промышленности. Наших уважаемых волжских рыбаков. На сцену приглашается Петр Андреевич...
Тишина в холле была столь полной, что, казалось, еще немного — и маленький Гагарин на мозаике сейчас захлопнет свой шлем, спасаясь от вакуума.
— Петр Андреевич!
Собравшиеся покрутились в тщетном поиске, но никакого Петра Андреевича не было. Впрочем, и самой сцены, куда зазывал оратор, тоже не было.
***
– Хорош. Пожарю. А там второй? Не, второго не надо. Тебе чего? Яиц? Хлеба?
Петр Андреевич покачал головой.
– Молока?
Петр Андреевич покачал головой.
– Ну, че тебе надо? Я не знаю.
Петр Андреевич молча ждал.
– Опять папирос и чаю?
Петр Андреевич кивнул.
Женщина ушла в дом и вернулась с двумя пачками папирос и брикетом чая и протянула их рыбаку.
Петр Андреевич улыбнулся чуть насмешливо и устало.
– Ты того! За колокольню не загибай, я тебе нормально даю!
– Ты давай, сама не выеживайся, рыбы сейчас не достать! Обидишь Петра Андреевича – будем, как все, без рыбы сидеть! – вступился за рыбака мужик с мотоциклом.
Женщина, очевидно, ожидавшая торга, без возражений достала из кармана халата еще одну пачку папирос и брикет чая. Петр Андреевич отдал леща и кивнул. Потом прошел еще несколько домов и положил второго леща на почтовый ящик, висевший на старом выцветшем заборе.
Петр Андреевич привязал старую лодку и достал свой улов: восемь штучек воблы и два крупных леща. Здесь же у реки открыл ящик, достал эмалированный тазик и банку соли. Засолил воблу, накрыл крышкой и поставил на нее старый лодочный якорь. Потом умылся, разгоняя свое нечеткое отражение, взял двух лещей и, поднявшись по каменным ступеням, нырнул под дубы. Майская листва, еще юная и прозрачная, пропускала солнце, но под древними деревьями все равно стояла густая тень. Щелкая прошлогодними желудевыми шляпками, Петр Андреевич вошел в усадьбу мавританского стиля и переобувшись вышел, неся лещей уже завернутыми в газету. Рыба сразу намочила непрочитанную статью, где подозрительно подробно говорилось о том, почему ГЭС не наносит вреда рыбе и что рыба никуда из Волги не исчезает.
От усадьбы до поселка Приречный, уходившего в гору, где превращался в городок, было около часа ходьбы. Дойдя до первых домиков, Петр Андреевич замедлил шаг.
– Че там у тебя?
Петр Андреевич подошел к окликнувшему его мужику, занимавшемуся ремонтом милицейского мотоцикла, и развернул леща.
– Не, возиться не охота. Ты бы воблы сушеной принес, на выходные в город поеду, пива наберу.
Петр Андреевич кивнул и собирался пойти дальше, но за заборчиком соседнего участка появилась женщина.
– Че седня?
Петр Андреевич поднес леща ей.
К усадьбе Петр Андреевич вернулся после заката.
Под дубами была уже темная ночь, густо и полно пахло прошлогодней листвой,
а в ветвях сумеречные птицы сонно желали друг другу приятных снов.
На парадных дверях усадьбы, украшенных восточной вязью, навечно закрытых, белела бумага, единственная отражая весь свет подкронного мира. На канцелярскую кнопку была приколота записка. Петр Андреевич снял ее и провел пальцем по крошечной дырочке, видимой только осязанию.
Дойдя до своей комнатушки, Петр Андреевич зажег керосиновую лампу. Налил воды в две кастрюльки и поставил на печку. «Срочно явитесь в райсполком! Немедленно!» Вот и все, что было написано на бумаге. Петр Андреевич скомкал ее и разжег ею огонь.
Пока вода закипала, Петр Андреевич достал фарфоровый чайник с отколотым носиком, щедро засыпал в него чай и посмотрел, как такой же яркий, как и сто лет назад, подглазурный колесный пароход плывет по изгибу реки. Открыл ящик тумбочки, убрал туда папиросы, к рядку точно таких же нераскрытых пачек. Медленно залил заварку тонкой струйкой кипятка, улыбнулся терпкому пару. Во вторую кастрюлю засыпал перловку. Себе и рыбам.
Май, наверное, кончался. Во всяком случае листья дубов стали совсем большими, а сирень на заросшей главной аллее цвела на всех кустах — от белых сортов в начале до черно-пурпурных в конце, как и было давным-давно задумано хозяйкой для впечатления гостей, собиравшихся в это время года на теперь забытый праздник.
Петр Андреевич отсыпался после долгой рыбалки и сквозь сон решил, что шум ему мерещится. Но шум был наяву. Петр Андреевич вышел из-под дубов, щурясь от яркого дня, и увидел, как на дикое поле над протокой заезжают грузовики, бульдозер и экскаватор. Все это гремело, дребезжало и заливало луг вонью солярки. Петр Андреевич шагнул обратно в тень.
Из единственного остановившегося у края луга автомобиля вышел человек и направился к Петру Андреевичу. Лицо человека несло следы регулярного похмелья, а во рту была незажженная папироса.
— Вот так вот, Петр Андреевич. Вот оно все так.
После каждого слова следовало матерное и указующий жест, окончившийся демонстрацией полного бессилия оратора.
— Вот как есть придурь. У меня в Приречном недостроенный садик стоит, нет, им стрельнуло вот это строить. Вот непременно здесь. И знаете, что это, Петр Андреевич? Рыбхоз!
Человек долго матерился. Потом покачал головой. Потом казалось, несколько успокоился, похлопал себя по карманам пиджака.
— Огоньку не найдется, Петр Андреевич? Да, ну, у водителя спрошу. Рыбхоз. Да, ну понятно, от этого в реке сразу рыба появится. Так ведь оно работает. Люди говорят — рыбы нету, а мы рыбхоз построим.
Человек снова зашелся нецензурной инвективой, потом кашлем. Сходил прикурил, наорал на водителя и вернулся к стоявшему в тени Петру Андреевичу.
— Ну, стыдно, Петр Андреевич, стыдно. Вы по-человечески меня простите. Мне садик строить, а не вот это вот. Тут заготовочный цех, лодочный гараж, склад, бытовка. Все панельное. Быстро сделаем. Мусор вывезем. Вас не побеспокоим. Но, то есть, уже. Не больше чем надо.
Петр Андреевич кивнул.
— А правда, Петр Андреевич, что вы им к открытию Купца обещали поймать? Ага. Вот и я удивился. Хотят к открытию рыбхоза, чтобы Купца вы им сюда на блюдечке принесли. Ох, я думал вы, Петр Андреевич, уже знаете. Правда, что ли думают там, что как они на бумаге написали, так все и будет.
Человек пару раз взмахнул рукой и замолк. Петр Андреевич улыбнулся и пошел собирать снасти, хотя сегодня рыбачить не собирался.
***
Вода падала, расшибалась о реку и пенилась. И непрерывный грохот потока, и бурлившая поверхность, уходя в глубину, становились волнами, не ощутимыми для жителей поверхности, но осязаемыми для каждой рыбы. Особенно для большой рыбы, прожившей много зим и лет. Для осетра эти волны были раздражающе неправильными, не похожими ни на скрежет ледохода в тягучей весенней воде, ни на мелкую дробь града, бившую по грозовым волнам, ни даже на винты гигантских вонючих кораблей, тоже не должных так делать, но хотя бы привычных. А к этому шуму привыкнуть было нельзя, он стоял стеной, а за ним была настоящая стена, разрубившая реку, и это было совсем плохо и непонятно. И сначала он плавал неподалеку, страдая в ожидании, что река прорвется и снова загудит тихо и привычно, как было всегда, но этого не случалось, и он хотел уплыть дальше, по течению, тоже ставшему иным, но мелкая рыба от этого грохота становилась глупой, медленной и невнимательной, и ловить ее было легко. А большому осетру требовалось много рыбы. А самому большому — столько, сколько есть, и он ее ловил и ел, ловил и ел.
***
По внутреннему календарю у Петра Андреевича сегодня был день уборки. Он обошел дом и поднялся по ступенькам на веранду, смотревшую на протоку и дальше на Волгу, но теперь ничего не видевшую, и потому что вид на воду зарос дубами, и потому что огромные витражи давно были выбиты и стекла заменяли глухие доски. Петр Андреевич отпер двери, бывшие легкими и прозрачными, а теперь слепыми. Внутри было тепло, и пыль зримо покачивалась в воздухе, как шерсть спящего зверя. Петр Андреевич взял метлу и шел с ней в неуклюжем танце по пустым комнатам. Светлые квадраты на стершемся паркете служили обманчивой картой былой расстановки мебели, вот тут она, определенно, стояла, а что это было, кресло или комод, никто уже не скажет.
Сама уборка была ритуалом, при этом очевидно действенным. Вроде бы Петр Андреевич ничего особенного не делал, не было ни гор мусора, ни ведер грязной воды, только пыль поднималась, чтобы снова опуститься до следующего раза, но дом чувствовал, что его не бросили, и как будто ждал, что мебель снова закроет потертости на своих положенных местах, а вслед за ней вернутся люди и снова начнут протирать паркет обычными маршрутами.
Ведь делал же это Петр Андреевич каждый раз в одном и том же порядке. В этой привычности он не заметил, как сделал круг и вернулся на веранду, где его ждал живой человек из настоящего. Петр Андреевич открыл дверь, и к нему вошел юноша, в очках и с дурацкими пушистыми усами.
— Газета «Красный берег», журналист Леонид Былинский.
Петр Андреевич никак не отреагировал на представление, и юноша тут же смутился.
— Ну, я еще не совсем журналист. Я стажер. Но редакционное задание у меня настоящее. Мне поручили взять у вас интервью. Как у старожила, ну и рыбака. Это ведь очень важно, что рыбхоз строится, и вы, как
представитель профессии и уважаемый в поселке человек, конечно, имеете, что сказать по этому поводу.
Петр Андреевич сел на кровать и поднял глаза на Былинского. Тот, не замечая ничего странного, достал блокнот и собрался записывать. Тишина длилась около минуты.
— До этого вы работали, так сказать, в частном порядке, а теперь будете членом рыбхоза, что это для вас значит? Как оцениваете развитие рыбного промысла на Волге по сравнению с вашим временем?
Петр Андреевич посмотрел на печку, словно она могла ответить за него.
— Хорошо, расскажите тогда, как рыбачилось раньше, мне правда интересно. Я для себя спрашиваю, я краем родным интересуюсь, прошлым. Я про эту вот усадьбу узнать бы хотел. Что была за купчиха Далилова? Я про это искал — нигде не написано. Может, вы знаете?
Петр Андреевич несколько раз кивнул, но скорее себе, чем в ответ.
— А как вы людям в голод помогали тоже не расскажете?
Петр Андреевич легонько помотал головой.
Былинский вздохнул и спрятал блокнот и карандаш.
— Извините, я не знал, что вы немой. Прощу прощения. Я правда не знал. Это в редакции посмеялись надо мной.
Петр Андреевич моргнул и чуть заметно улыбнулся. Стажер уже открыл дверь, но в последний момент остановился.
— А вы правда Купца поймаете? Как? Он же огромный?
Петр Андреевич не пошевелился.
— Ну, еще раз простите за беспокойство. Удачи вам.
***
Мысли уплыть по течению приходили к нему все реже. Да, рыба возле стены тупела от грохота, но, кажется, и он тупел, поедая ее. Время странным образом дробилось, делалось таким же шумным, рваным и бестолковым, как и эта новая дребезжащая река. И точно надо было с этим что-то делать, но тут подворачивалась еще одна ленивая рыбешка, а за ней другая, и осетровый сон скользил, как смена дня на верхних волнах в сумрачный день: то ли утро, то ли вечер, то ли уже завтрашний день. И в каком-то полубредовом озарении осетр просто понесся прочь от стены, по самому дну, набирая скорость, быстрее, чем сама река, и шум стены становился все тише, ощущался все слабее и наконец почти затих. Осетр устал, спрятался в яме, под увитыми подводной зеленью ветвями упавшего тополя, не замечая даже, как ломает их, и уснул, чтобы проснуться позже голодным.
***
Предрассветная Волга накрылась туманом, как во сне, зная, что очень скоро солнце разгонит это мягкое одеяло и разбудит волны бликами. Но пока в верхнем мире было так же тихо, как и в подводном. Удочка нагрелась от рук Петра Андреевича, и он не смотрел на поплавок, чувствуя ее как продолжение руки. Леска уходила метров на десять, в яму, а на крючке билась еще живая щучка, приманивая щуку побольше. Принесенный ветром комар впился в запястье рыбака, и поскольку его руки были связаны удочкой, он изловчился и прихлопнул его, оставив смазанный кровавый след.
Петр Андреевич мог бы с точностью сказать, как рыба покусывает добычу, заглатывает наживку и сколько веса в большой щуке. Борьба предстояла долгая, и Петр Андреевич не спешил вытягивать рыбу, ожидая, когда она начнет дергаться, как вдруг удочка вылетела у него из рук и, пролетев несколько метров, ушла под воду. Рывок был такой, что сорвало якорь, а Петр Андреевич от неожиданности чуть не слетел с лавочки.
Через минуту удочка всплыла далеко от берега, Петр Андреевич взялся за весла, но, когда достал ее, на ней не было ни щуки, ни лески. Чтобы поставить новые снасти, нужно было достать коробку на корме. Но тут лодка подпрыгнула на волне, а за спиной Петра Андреевича мелькнула спина гигантского осетра, и тут же исчезла. Рыбак подождал, пока лодка перестанет качаться, и рассмеялся.
Техника уехала, но строительство рыбхоза продолжалось. Петр Андреевич не следил за работами, привыкнув к шуму, пробивавшемуся под дубы приглушенным лязгом, скрежетом или человеческим криком. Не обращать внимание на женщину, стоявшую над ним в беседке, было сложнее. Она зло смотрела на Петра Андреевича, перебиравшего крючки, грузила и прочие рыбацкие мелочи в коробке.
— Я последний раз по-хорошему вас прошу, Петр Андреевич, подписать заявление на работу в рыбхозе. Я почему бегать за вами должна по лесу?! Я вам что, девочка?!
Петр Андреевич на мгновение оторвался от коробки и посмотрел на нее, как на девочку.
— К вам и так по-особому относятся. К этому барству вашему...
Женщина с яростью оглядела каменную беседку в мавританском стиле с окнами, обрамленными восточным орнаментом, и продолжала внушение, и чем больше она говорила, тем сильнее распаляла себя.
— Я последний раз повторяю, если вы не подпишите, ваше, ваша... Рыбалка будет считаться браконьерством. Со всеми последствиями. И с вами будут уже по-другому разговаривать! Я не понимаю, чему вы улыбаетесь. Вам не до смеха скоро будет!
Устав от собственного монолога, женщина шумно выдохнула и ушла из беседки, словно со сцены провинциального театра. Петр Андреевич еще немного покопался в ящике, но нужного не нашел и понес коробку к себе в комнатку. На полпути он остановился, потом ускорил шаг, бросил ящик на кровать и достал из тумбочки ключи.
Пыль в усадьбе взлетела при появлении Петра Андреевича, будто удивившись его нежданному появлению. Без метлы его шаг был гулок, и эти громкие звуки болью отдавались в доме, напоминая ему, что он пуст.
Открыв комнату на втором этаже, Петр Андреевич замер на пороге, как будто надо было постучаться. Плющ оплетал окна снаружи, и в комнате было темно и совершенно тихо. На паркете, как и везде по дому, сохранились следы мебели: прямоугольник кровати, квадраты кресел, отпечатки столика у окна и чуть правее совсем не заметные, если не помнить, вмятинки от изящного трюмо. На нем стояла коробочка с драгоценностями и знаменитыми алмазными серьгами, подаренными графом Орловым императрице Екатерине, а позже купленные за невероятные деньги хозяйкой дома. Все это осталось только в воспоминаниях Петра Андреевича, в комнате же были только стены с обрывками обоев и крюк, державший лампу, справа от исчезнувшего трюмо. Петр Андреевич помнил его еще с детства, неподходящий предмет в роскошной комнате, грузчики пользовались таким в волжских портах давным-давно. И вот он-то как раз и был нужен. Осталось его только его заточить. Петр Андреевич нашел то, что искал.
Осетр был все время сытый и все время сонный.
Он перестал помнить, что рыба у стены
глупеет от шума, потому что сам
от него отупел.
Тот последний раз, когда он пытался убежать и схватил ту щуку и наткнулся на лодку, уже казался ему далекими воспоминанием или памятью другого осетра, что жил в иной тихой реке, без этой вечно поднимающейся со дна мути, и изменчивых течений, и постоянного гула, заставляющего забывать. Да, а что, собственно, было помнить? Если рыба неповоротлива и легко ловится, а река... А река, наверное, всегда была такой. А та щука, наверное, была совсем безумной, раз кусала его изнутри, и не стоило ее есть, или наоборот, стоило переловить всех щук и навсегда забыть о них. Ведь забыл же он... О чем? Наверное, о чем-то совершенно неважном, раз оно забылось.
Луна появилась в разрыве облаков и осветила рыбхоз. На миг здания, достроенные пару дней назад, предстали более заброшенными и оставленными, чем особняк столетней давности. Петр Андреевич прошел мимо горки песка, остатков кирпичей и щебня, тихо и безучастно, как кот.
От ангара для еще не существующих лодок к воде вел бетонный спуск. Внутри стояла автоматическая лебедка, пока не смонтированная, а рядом с ней лежал свернутый в бухту тонкий стальной трос. Примерно это Петр Андреевич и искал.
Лодка ткнулась в камень на той стороне. Петр Андреевич шагнул на валун, вышел, не замочив ног, привязал лодку к сухому тополю и направился прямо к нависавшему высокому берегу. За жидкими кустами оказалась тропинка, совершенно незаметная, если о ней не знать. Подъем был крутой и вел к ступенькам, прорытым неизвестно когда и успевшими сгладиться и зарасти, так что, если бы не солнце, уходящее к закату, древнюю лестницу было бы невозможно обнаружить. Петр Андреевич запыхался, цепляясь за ветки и кусты, а один раз его нога соскользнула, и пришлось упасть на руки и подниматься на четвереньках, будто тропу и правда делали не для людей.
Сверху открывался вид на километры спокойной реки, но насладиться им после тяжкого подъема не получалось, панорама размывалась и дрожала, не желая собираться в единую картину. Острова на глазах меняли очертания и теряли названия. Недостроенный Приречный достраивался в дымке и снова рассыпался. Даже далекая точка теплоходика то начинала дымить, то обретала парус.
Петр Андреевич помотал головой и продолжил свой путь через поле летних трав, к лесу. В запахи луга он не вслушивался, а вот под деревьями замедлился и стал внимателен. Заметив, что ему было нужно, он ускорил шаг и, следуя все так же еле по заметной тропе, он оказался у старой избы. Пусть накренившееся и замшелая, покинутой она не выглядела. Перед крыльцом, у деревянного столика, возился человек, разделывая кабана, он обернулся на шаги и радостно рассмеялся. Крепко обнял, не касаясь спины Петра Андреевича грязными ладонями, тот же в свою очередь развел руки, чтобы не задеть хозяина связкой сушеных лещей. После приветствия лесник указал на деревянное кресло, смотревшее на реку.
Прежде чем сесть, Петр Андреевич достал из кармана пачку папирос, за ней другую, и еще, и еще. Лесник опять засмеялся и смущенно махнул рукой, но видно, как он был доволен. После чего вернулся к разделке туши.
Петр Андреевич сел и тяжело вздохнул. Лесник тут же обернулся и посмотрел на друга внимательно, убедился, что упустил важное, и, сам себе кивнув, скрылся в доме, чтобы тут же вернуться с двумя стаканами и бутылкой прозрачной жидкости. За мутным стеклом плавали веточки и листики, затанцевавшие при наклоне, и в воздухе появился аромат трав, непостижимый для ощущения при первом знакомстве.
Друзья выпили и одновременно втянули воздух носом. Время на долю секунды ускорилось, чтобы тут же замедлиться. Деревянное кресло стало для Петра Андреевича удобнее. Лесник кивнул и вернулся к мясу.
Закатный свет пробивался сквозь листву, и дым костра играл в нем, рисуя завитки, и отражал его обратно к солнцу и деревьям. Жир полновесно капал на угли и другим, тяжелым пахучим дымом стелился по остывающей вечерней траве. Дым папиросы лесника вел себя иначе, держась посередине и медленно исчезая в уже черном лесу за избушкой. В этом дымчатом мире могли быть и другие дымы, но труба избушки не участвовала, потому что вечер был теплый, и Волга не туманилась по той же причине. Бутылка почти опустела, ее аромат смешался с остальными запахами, как будто успокоившись выполненной работой, ведь тяжелых вздохов и грустных кивков стало меньше, а после мяса они исчезли совсем.
Петр Андреевич проснулся по привычке перед рассветом, усмехнулся храпу, доносившемуся из избы, аккуратно сложил на кресло шкуру-одеяло и нашел недалеко от прогоревшего костра топорик. Солнце нашло Петра Андреевича идущим вдоль лесного ручья, внимательно осматривавшего молодые деревца. Наконец он остановился около старой прутовидной ивы, обошел ее и выбрал высокий молодой побег, метра три длинной. Петр Андреевич попытался пригнуть его к земле, но у него ничего не получилось. Тогда он достал топор. Петр Андреевич нашел то, что искал.
Когда угли стали красными в ночи,
Лесник затушил последнюю папиросу и
вынес из дома то ли одеяло, то ли шкуру
и накрыл спящего в кресле Петра Андреевича.
Петр Андреевич переделывал лодку. Он сам считал ее старой, но доска за доской, гвоздь за гвоздем она столько раз обновлялась, что прежнего от нее осталась только идея.
Милиционер вышел из-под дубов на речной свет и сослепу споткнулся на каменных ступенях и остановился, радуясь, что Петр Андреевич сидит к нему спиной и не видит обидной оплошности. Но Петр Андреевич, конечно, слышал и повернулся к милиционеру, будто ничего не случилось. Тот молчал и угрюмо смотрел на воду. Петр Андреевич подошел к дереву, где на ветке сушилась вобла, снял парочку и протянул посетителю.
— Да не возьму я! Не видишь, что ли я в форме!
Милиционер прочистил горло и достал из кармана брюк мятую бумажку.
— Согласно закону, Петр Андреевич, рыбак, проживающий в усадьбе купчихи Далиловой, незаконно, подлежит выселению, согласно, согласно, так, согласно тому, что по закону данный дом является архитектурным памятником, а в таких жить не по закону.
Петр Андреевич молчал.
— Ну, там не так написано было, это я сам написал, потому что ордер еще без подписи и мне его не выдали пока. Но я чего пришел? Пришел потому что выдадут.
Петр Андреевич кивнул.
— Да, не вставай ты, Петр Андреевич, в позицию. Вступи ты в их рыбхоз дурацкий и поймай им Купца. Тебе почет и покой. Ты ж видишь, как им эта рыба сдалась, у них теперь других дел нету! Поймай ее и живи, как дальше жил.
Петр Андреевич молчал.
— Все за тебя переживают. Мне вот, думаешь, как все это нравится?! А подумай, как я выселять тебя буду?! Ты моего отца рыбой кормил, половина поселка тебе жизнью в голод обязаны, а я тебя выселять приду. Ну, как так-то?!
Петр Андреевич протянул милиционеру воблу.
— С икрой что ли? Спасибо. Потом зайду, папирос тебе принесу и чай. Давай, Петр Андреевич, лови его и кончай всю эту муть.
В самые жаркие дни июля лодка Петра Андреевича прошла все протоки и проверила все прибрежные ямы по всем сторонам Волги. Выгребая против течения, он приближался к ГЭС, и если бы ему сейчас сказали, что рыбы в реке стало меньше, он бы рассмеялся. На свою обычную удочку он ловил ершей, сомов, окуней, лещей, судаков, чехоней, плотву, налимов, сазанов, жерехов, карасей, линей и красноперок. И отпускал, оставляя только крупных щук. Они провоняли всю лодку, так что Петр Андреевич перестал замечать их запах, и шли они на приманку, насаживаясь на бывший стенной крючок, наточенный, как игла, привязанный к стальному тросу, закрепленному на удилище из молодой ивы, что гнулось и не могло сломаться, и все это было намертво вделано в нос лодки.
И только эта единственная в своем роде удочка не могла найти добычу.
Петр Андреевич ночевал в лодке, ел сушеную рыбу и запивал ее водой из реки, не ступая на землю уже очень давно, не зная, что наступил август, и не догадываясь, что торжественное открытие рыбхоза состоится со дня на день.
Время разбилось на закаты и рассветы, не имеющие никакого значения и сбившие хронологическую очередность. И только стена ГЭС определенно обозначала пространство, приближаясь к Петру Андреевичу, так что он сам начал казаться себе очень маленьким. Сброс воды вмешивался во сны рыбака, передавая вибрацию в лодку, одновременно ритмичную и глубоко неправильную,
воспоминания Петра Андреевича шли мелкой рябью, а действительность разбивалась грязной взбитой пеной о борта.
В полуденный зной лодка дернулась. Вздрогнула. Нос, смотревший на ГЭС, кивнул, а потом повернулся по течению. Лодку еще раз встряхнуло, ивовая удочка согнулась до воды, трос натянулся, а затем лодка понеслась по течению, как ковер-самолет из восточной сказки, в снопах брызг и свисте собственного ветра. И теперь уже ГЭС стала стремительно терять масштаб, пока не превратилась в тонкую линию, лопнувшую пополам на горизонте.
Солнце пошло на вечер, когда лодка начала замедляться и под поверхностью воды показался силуэт пятиметрового осетра. Петр Андреевич дал ему устать почти до заката, а потом начал использовать весло, направляя лодку и несшего ее осетра к правому берегу. Удерживать весло было не просто, Петр Андреевич дал себе отдохнуть, а потом, как мог, резко поменял курс, и осетр влетел на новую отмель, зарываясь в песок.
Песчаная муть не успела осесть, как Петр Андреевич спрыгнул в воду и плоскогубцами достал крюк изо рта осетра, тем же тросом крепко привязал его к левому борту лодки, действуя быстро, пока рыба не пришла в себя. Купец был пойман. Много длиннее лодки. Огромный, будто явившийся из доисторических времен.
***
Природа тоже решила отпраздновать открытие рыбхоза «Волна» самым жарким днем лета. Все тот же оратор, что в начале мая на ГЭС, все так же цитировал замечательные слова Никиты Сергеевича и все так же потел. Правда кислорода в этот раз было больше, но зато все присутствующие вынуждены были стоять. Особенно выделялась группа рыбаков: призванные работать в новом рыбхозе, выглядели они как захваченные в плен: мрачные, кажущиеся чумазыми из-за загара, в пиджаках не по размеру и белых рубашках, как с чужого плеча. Но, при общей их подавленности, в глазах их читался дерзкий вызов, презрительная уверенность, что их поимка была случайной и даже затаенное обещание побега.
Оратор, а вслед за ним и остальные вдыхали раскаленную бетонную пыль новых зданий и с тоской поглядывали на недалекую тень дубов то ли в понятном желании укрыться от солнца, то ли в непонятном ожидании иного чуда. Но дубы молчали в безветрии, из-под них никто не появлялся. И оратор, бросив очередной отчаянный взгляд в сторону деревьев, опять и снова, снова и опять начинал говорить другими словами о прогрессе, о покорении реки и прочих благах. Но как бы красноречив он ни был, его слова не могли поймать даже самую маленькую рыбу, и будь на его месте даже сам Хрущев, и его речь не приблизила бы поимку пятиметрового осетра, прозванного Купцом. Не легко и не сразу, но это стало понятно всем присутствующим, и несмотря на самые оптимистичные слова, радости от открытия никто не испытал. Символическая лента была перерезана, и аплодисменты было видно, но не слышно, будто толпа хлопает под водой.
***
Еще один закат и еще один рассвет и еще один закат лодка плыла по течению. Жигулевские горы давно исчезли, берега стали ровнее, а жара и береговые дюны говорили, что Петр Андреевич и привязанная рыба оказались в ином краю.
Осетр взмахнул хвостом, в очередной раз попытался вырваться, и лодка накренилась и вильнула. Рыбак взял тухлую щуку, перегнулся через борт, осетр схватил рыбину и проглотил.
И тут Петр Андреевич заговорил.
— Проголодался? А ведь это ты должен меня кормить, а не я тебя. Ты представляешь, сколько людей можно тобой накормить? А я тридцать лет назад только это и представлял. Если бы я только тебя тогда поймал, она была бы сейчас жива. Ладно, ладно, ты не виноват. Это я виноват, что за тобой гонялся, если бы простую рыбу побольше ловил, нам бы ее хватило, и она бы выжила. А может, я тоже не виноват, и никто не виноват. Ты как думаешь? Она бы не стала меня винить, я ведь с ней много тогда разговаривал. Она говорила, а я молчал, а теперь и она молчит, и я молчу, и ты молчишь. Я ведь забыл ее голос, помню, что на реку был похож, а теперь и река стала на себя не похожа. Да, я же тоже слышал у стены, другой стал голос, неправильный. Или это мы с тобой стали неправильные, старые, глупые. Конечно, тридцать лет назад я тебя не поймал, ты умнее был, проворней. Ладно, я понимаю, как обидно в мель тебе было влететь, но так той же мели еще прошлым летом не было. Да, не переживай, я никому не расскажу. Мне больше, ведь, по правде, и некому. Кажется, только ты да я еще помним, как все было, и пароходы с колесами, и бурлаков, и осетров метровых. А теперь ты последний, других не знаю. И я последний. Ладно, надоела тебе моя болтовня, так и ты пойми, я долго ждал, чтобы высказаться. Накопилось. Щуки у меня тоже кончились. Мы возле Саратова сейчас, плыви к морю, пока и здесь стену не построили. Не попадайся больше никому.
Петр Андреевич достал инструмент и перекусил стальной тросик в нескольких местах. Освобожденный осетр вздрогнул, проплыл вокруг лодки, разминаясь, и ушел на дно.
Петр Андреевич опустился на лавку, он очень устал и быстро уснул.
Комментарии (0)