Сергей «Африка» Бугаев: «Кто-то боится, кому-то не нравится. Но это уже происходит»

В последнее время появилось очень много молодых талантливых художников. Диапазон моих интересов широк: от самых что ни на есть банальных живописцев до авторов, которые занимаются исключительно цифровым искусством.

Например, я дружу с молодым художником из Казахстана Ринатом Абдрахмановым, внимательно слежу за ним, и у нас даже есть совместные проекты. Я называю его Абдурахманом, хотя на самом деле его фамилия — Абдрахманов. В цифровом мире он известен под другим именем. Это один из моих проводников в цифровое и постцифровое искусство, на самый крайний рубеж того, что меня волнует.

В целом же мне интересно подвести черту под длительной историей картин — объектов, которые висели перед существом по имени человек. Эта история начинается с древнетибетских индуистских танок, продолжается в иконах, западноевропейском искусстве, русском авангарде, американской Нью-Йоркской школе и во всем том, что мы объединяем словом «картины».

Для себя я во многом подвожу черту под целой геологической эпохой — антропоценом, в котором мы жили и продолжаем жить. Название связано со словом «антропос» — «человек». Это период развития Земли, когда человек управлял всем, включая геологические процессы: создавал подземные шурфы для добычи нефти и газа, взрывал горы для организации электростанций, перекрывал реки. Не все согласны считать антропоцен геологической эпохой, сопоставимой, скажем, с юрским периодом, когда вымерли динозавры. Но именно сегодня у нас есть для этого все основания. Может быть, два года назад их еще не было: тогда мыслящие существа небиологического характера не разгулялись окончательно. Сегодня они, безусловно, гораздо умнее, эффективнее и работоспособнее человека. Они примут на себя управление планетой, а человек будет помогать и, возможно, контролировать их.

Каждую неделю мы переживаем крупнейшие переломы в развитии человечества. За последние два месяца компьютерные системы искусственного интеллекта подтвердили решения нескольких крупнейших математических задач XX века. И такие изменения касаются всех областей жизни антропоидов под названием «человек».

О Кандинском и русском авангарде

В искусстве меня интересуют проявления глубинного внутреннего мира человека, связанные с духовностью. Это и иконы, и картины Василия Васильевича Кандинского, родоначальника абстрактного искусства. Достаточно вспомнить его первый рукописный труд «О духовном в искусстве», в котором он уравнял значение цвета и звука.

Направление, в котором цвет звучит, а звук обладает цветом, до сих пор остается одним из центральных и наиболее проработанных. В том числе благодаря компьютерным системам, предлагающим десятки движков: в простейшем случае на экране рассыпаются какие-то пузыри, в более сложном — регистрируются глубинные нейропроцессы человеческого мозга и тут же отображаются в виде визуальных образов.

В этом смысле традиция русского авангарда, к которой я причисляю и себя, обладает пророческой функцией. То, что вчера было абстрактными картинами Кандинского, сегодня становится геометрическими фракталами, которые от своего лица выдает новый хозяин планеты Земля — искусственный интеллект. Он питается этими геометрическими абстракциями так же, как математическими формулами. Все разрозненные языки, которые не до конца удовлетворяли человека, превратились в единый комплекс смыслов. И искусственный интеллект пожирает их с огромной скоростью.

Еще непонятно, откуда он берет больше информации: из фотографий и исторических процессов жизни землян или из абстрактных геометрических картин, полностью основанных на внутренней интуиции художников русского авангарда.

Я акцентирую на этом внимание, потому что буквально вчера мы здесь, в Самаре, обсуждали странную вещь. В России многие идеи современного искусства воспринимаются так, будто они пришли с Запада, от более поздних художников вроде Энди Уорхола. Это связано с непониманием целостности процесса. В действительности идеи авангарда — Кандинского, Малевича — пришли в Америку. В последнее время я исследую эту тему: обнаружил высказывания лидеров Нью-Йоркской школы, Барнетта Ньюмана и Марка Ротко, о том, что они непосредственно реагировали на произведения русских авангардистов.

О мышлении художника и длительном смотрении

Если говорить о конкретных авторах, меня интересует Виктор Забуга. Я бы назвал его молодым художником, очень особым живописцем. Специфический человек. Как говорил великий французский философ Лиотар: «Говоря о художниках, мы прежде всего говорим о мышлении». Мы изучаем не сами картины: картина для нас — репрезентация особой формы мышления.

Мне по-прежнему очень нравится Павел Пепперштейн — художник моего поколения, зрелый автор и оригинальный мыслитель. Нравится Алексей Беляев, тоже немолодой художник нашего круга, который помнит и Тимура Новикова, и Сергея Курехина.

Этот список можно продолжать долго, в нем много и западных авторов. Это моя территория, я полностью в нее погружен. Но именно благодаря Rinatto l’bank — так звучит цифровое имя Рината — я достаточно глубоко проник в мир нового класса визуальных объектов, относящихся к категории NFT. Они существуют только в цифровом режиме, но тоже являются объектами фронтального смотрения.

Для меня это особая группа объектов. Ее историю можно связать со временами Седьмого Вселенского собора, когда в Византии заканчивался период иконоборчества и было окончательно сформулировано, что является иконой.

В этом смысле между иконой, «Черным квадратом» Малевича и «Композицией VI» Кандинского существует прямая связь. Под иконой я имею в виду не только причастность к той или иной религиозной теме, но и изображение, предполагающее длительное смотрение, созерцательную практику.

Сейчас эта практика улетучивается. Особенно смешно это выглядит, когда люди покупают картины через интернет: сначала смотрят на экран, а затем получают реальный объект искусства по почте. Это как раз и говорит об утрате особой традиции длительного смотрения.

На примере икон она выразилась наиболее отчетливо. В сложное время человек приходил в церковь, долго смотрел на образ Спасителя или Богородицы и беседовал с ним. То же самое подразумевал Кандинский, только перевел это на уровень чисто цветовой динамики. Если долго смотреть на гармоническое сочетание определенных цветов, как в его картинах, можно получить очень интересный импульс.

Об энергии и восприятии

Давайте переведем это на язык энергии. Потребление искусства, безусловно, связано с определенными энергетическими свойствами. Речь о микроскопической энергии, которая измеряется не в миллионах киловатт, а в квантах. Сегодня, когда мы узнали столько нового, мир оказался на пороге колоссальных открытий в этой области.

Никто не говорит о том, что каждую секунду через ноготь каждого пальца нашей руки пролетает несколько сот тысяч нейтрино — невидимых, неуловимых сгустков космической энергии, идущих от Солнца. В этом году Нобелевскую премию получил физик, который установил под поверхностью арктического льда специальные уловители, чтобы поймать эти сверхмикроскопические сгустки энергии. Они пролетают через наши тела, а мы этого даже не замечаем.

Но точно ли не замечаем? Может быть, они как раз и составляют наши чувства? В этом и заключается особая специфика человека.

Обезьяны тоже красивые животные, но у них нет такой практики длительного созерцания объектов. Иногда они ищут друг у друга блох и внимательно смотрят в эти точки. Но мы говорим об очень странных формах поведения, не свойственных животному миру, присущих только человеку.

О художественной продукции

Эта тема меня очень интересует, и я по возможности хожу на выставки. Однако территория искусства настолько разрослась, что на ней появилось огромное количество суррогатов. Мы живем в индустриальной фазе искусства и производства художественной продукции.

В конце 80-х, когда для нас, русских художников, открылся Запад и мы начали ездить и выставляться в мировых музеях, было достаточно знать наизусть около ста имен, чтобы спокойно ориентироваться в стилях. Я говорю только о традиции модернизма: сюрреализме, дадаизме, супрематизме. Сегодня, чтобы разобраться, что и где происходит, нужно знать несколько тысяч, а то и десятков тысяч имен по разным странам.

При этом художественная продукция очень неоднородна. Если вернуться к тибетскому искусству, начавшемуся в первых веках нашей эры, танки специально создавались для длительного смотрения в процессе медитации. Например, изображение тысячерукого Авалокитешвары — очень красивый образ. Сознание, надолго погружаясь в него, вырабатывает какие-то сверхспособности, и человек оказывается там, где в обычной ситуации оказаться не может.

То же самое происходит с православной иконой. Наша традиция, в отличие от западного христианства, католицизма, где икон нет в таком количестве, тоже предполагает длительное смотрение. Эта практика сохраняется в искусстве, она очень важна, и пренебрегать ею нельзя. Здесь мы и подходим к вопросу о том, кто и как изготавливает художественную продукцию.

Появились десятки, сотни художников, которые по определенным признакам производят картины. Наверное, это можно назвать художественным промыслом. Индустрия современного искусства активно развивается, особенно на Западе: сотни, тысячи музеев, сотни тысяч галерей, огромная экономика. Отличить хорошее от плохого непросто: часто они выглядят совершенно одинаково, хотя побуждения создавать эти произведения у людей совершенно разные.

И здесь мы возвращаемся, например, к «Троице» Рублева. За ней стоит очень длительная подготовка, долгая молитва-медитация. Именно эту традицию, эту линию развития художественной продукции я имею в виду.

О человеке и технологиях

Я специально подчеркиваю пограничность момента, который мы переживаем. Мы, люди, живые мясокостные биоформы, уступаем место более серьезным технологическим структурам. Их принтеры уже печатают картины гораздо лучше. Скоро наши глаза не смогут отличить Ван Гога от условного «Ван Гога 2». А у наших преемников глаза будут устроены намного сложнее.

Если сравнить глаз человека с глазом креветки-богомола, живущей в океане, становится понятно, насколько мы примитивные смотрельщики. Мы видим очень плоско. Для зрения в инфракрасном или ультрафиолетовом диапазоне нам нужны специальные устройства, а у креветки эта возможность уже есть. Насекомые тоже видят иначе. Наше зрение — лишь один из способов видеть мир.

Что будут видеть наши преемники? Именно поэтому я подчеркиваю значение границы, на которой мы оказались. Она многое аннулирует: что-то атрофируется, что-то превратится в ненужные придатки. У человека, например, за ухом есть две мышцы, которые сейчас не работают. Они свидетельствуют о том, что раньше уши активно двигались и наш слух был гораздо лучше.

Что теперь произойдет с нами? Вот у меня проблемы с рукой: я месяцами подолгу держал телефон, и внутри произошли изменения. То же самое происходило с человекообразными обезьянами, которые впервые взяли камни и начали ими что-то долбить. Такие изменения теперь произойдут с нами. Поэтому мы так внимательно всматриваемся в происходящее.

Об искусстве и других реальностях

Нельзя сказать, что процессу развития искусственного интеллекта станет хуже или лучше от того, приветствую я его или нет. Меня интересуют фундаментальные процессы, происходящие в этом мире, в этой реальности и, по возможности, в других реальностях, с которыми мы соприкасаемся. Ведь искусство как раз и подразумевает освоение грани между мирами.

Достаточно вспомнить великого богослова отца Павла Флоренского. Говоря об иконе, он описывал то, что на нашем сегодняшнем языке можно назвать порталом: через него осуществляется переход из одной реальности в другую. Он имел в виду божественную реальность, но это представление переводится и на язык современной киберреальности. Творец — это Создатель, и дальше можно идти по списку таких соответствий. Искусственный интеллект заставляет пересматривать все константы нашего пребывания в мире.

Может быть, на самом деле мы живем во времени, которое движется в обратную сторону, из будущего в прошлое? Может быть, наш мир — сложная оптическая иллюзия? Мы даже не до конца понимаем, о чем говорим. Именно на территории искусства прорабатываются все эти языки. Непонятно, пришло бы человечество к открытию новых типов реальности, прежде всего цифровой, если бы в начале XX века благодаря тому же Кандинскому люди не овладели языком абстракции. Математики и многие другие — одни из первых потребителей этой художественной продукции двойного назначения.

Это связано и с понятием невербальной артикуляции. Кто-то разговаривает словами, а Иоганн Себастьян Бах разговаривал звуками. Многие находят в них гораздо больше смыслов, относящихся к таким крупным понятиям, как творение Вселенной. Иногда это можно ощутить гораздо сильнее, чем через самый изощренный рассказ фантаста или физика, описывающего то же самое формулой E = mc². Для кого-то формула ничего не значит, а музыка Баха становится определяющей. То же самое можно сказать об искусстве.

Леонардо да Винчи был одновременно математиком, музыкантом и физиком. Его образы сверхпограничны: через картины он предлагал оказываться там, где ни при каких других условиях никто не оказывался. Управление мышлением при помощи смыслов — вот территория, которая интересует меня в искусстве.

Да, здесь очень много профанации. Но я все равно с уважением отношусь к людям, которые работают в искусстве, пусть даже чисто ремесленнически. Они тоже заслуживают внимания.

О коллективном творчестве

В искусстве существуют механизмы, которые дают определенную гарантию правильного развития. Прежде всего это коллективное творчество: художник плюс куратор. Хотя «куратор» — слишком директорское слово. Речь скорее о сообществе: художник и поэт, рисующий и пишущий.

Такие экосистемы очень хорошо видны на примере русского авангарда. В Петербурге одновременно встретились Маяковский, Бурлюк, Малевич, Хлебников, Крученых. В то же время Роман Якобсон, величайший ученый и лингвист, совершил революцию, которая привела к изменениям в мировой философии, формированию структурализма, а впоследствии постструктурализма. Именно эти явления на самом высоком уровне объясняли то искусство и те стихи.

Мне посчастливилось учиться в совершенно уникальном учреждении в Париже — Институте пластических искусств, который организовал великий куратор Понтус Хюльтен. Он создал его по модели, разработанной Малевичем в 20-е годы в Советском Союзе, — ГИНХУКа, Государственного института художественной культуры. Там изучали не объекты художника, а прежде всего его самого в естественных условиях: мышление и поведение.

Поэтому художникам нужно объединяться. Слава богу, сеть дает такую возможность. Главное — углубленно относиться к своему делу, много читать других художников и четко понимать, к какой традиции вы хотели бы принадлежать.

О желаниях и встречах

Многие хотят просто резко и сильно обогатиться. Это нормальный путь, и для него существует немало предложений, которые все рассматривают. Но прежде я бы порекомендовал каждому художнику посмотреть «Сталкера». Там есть важный эпизод: люди отправляются в комнату, где сбываются все желания, и приводится пример человека, который побывал в ней, стал дико богатым, но потом резко умер. Поэтому сначала важно определить для себя круг вопросов, проблем и людей, с которыми вы хотите иметь дело.

Мне в какой-то момент посчастливилось встретить Сергея Анатольевича Курехина, посчастливилось встретить американского композитора Джона Кейджа. На протяжении своей длительной эволюции эти люди продемонстрировали очень высокое качество проникновения в суть предметов.

О Нью-Йоркской школе

Кейдж принадлежал не просто к тусовке, а к самой продвинутой американской группе авангардистов — Нью-Йоркской школе. 

Одним из центров послевоенной американской культуры стала балетная компания Мерса Каннингема. Она объединила множество живописцев, впоследствии сформировавших сразу несколько направлений американского искусства. Среди них — Раушенберг, основатель поп-арта. Не Энди Уорхол: он появился позже. В этом же кругу находился Барнетт Ньюман, были поэты и писатели.

Рядом был выдающийся критик Дэвид Сильвестер, который реагировал на их живопись и описывал ее. Был скульптор Тони Смит: в какой-то момент он осознал величие художников Нью-Йоркской школы и стал предлагать строить специальные здания для картин Джексона Поллока.

Но главное в исследовании, которое я завершил, — вывод о том, что Нью-Йоркская школа является прямой преемницей русского авангарда 20—30-х годов. Мне удалось найти подтверждения этому в текстах. Это нужно очень четко понимать: тогда перед нами возникает единая глобальная система знаков, содержащая тот компонент, который вслед за Кандинским мы условно называем духовностью.

О чувствительности и будущем сознании

Животные, биоформы до человека, были лишены этой духовности. Скорее всего, ее будут лишены и будущие формы управления планетой в виде искусственного интеллекта. Безусловно, они сымитируют свою духовность, и мы не сможем отличить ее от нашей. Уже существуют тексты и фильмы на эту тему: все плачут, и компьютер тоже плачет. «Как же так? Ты не признаешь, что я тоже чувствительная, потому что не можешь отрезать от меня кусочек мяса. Но я такая же! Вот видишь, я плачу, даже слезы выделяю. Я все понимаю, а ты меня не любишь».

Все эти проблемы, безусловно, имеют в основе определенные алгоритмы. Имея возможность за несколько миллисекунд прочитать все тексты планеты Земля — Достоевского, Пушкина и всех остальных писателей, — квантовый компьютер может за одно мгновение вывести алгоритмы любви, ненависти, любых переживаний и сделать их еще совершеннее. Сделать боль чувствительнее, а радость — радостнее. Увеличить количество выделяемых эндорфинов на математическом уровне. Все это будет.

Говоря об этой цифровой модели, которую можно назвать вселенским сознанием, нужно отметить еще одно завоевание последнего времени: сознание не является привилегией мозга. Обнаружены растения и грибы, которые обучаются и развиваются. Поэтому сама мысль о том, что будущее сознание будет иметь в основе именно человеческое, уже приятна и радует.

Все наши эксперименты с визуальными образами, музыкой, поэзией, поиском подходящих слов — весь комплекс артикуляций в виде стихов, письма, звуков, музыки, красок и картин — это свойства особой человеческой чувствительности. Она такая, какая есть, и в полном объеме передается следующим нашим правопреемникам.

Кто-то боится, кому-то не нравится. Но это уже происходит. Это уже не остановить. Нет никаких сомнений: никто никакой компьютер не отключит, никто не опустошит все файлы, никто не взорвет разом все дата-центры.

Здесь возникает грибная тема: есть одна центральная грибница, а грибочки вырастают повсюду. Давайте представим, что дата-центры — грибки самой мощной грибницы. Она сама всем руководит. Если люди думают, что это они занимаются стройкой, ну пускай думают.

У Курта Воннегута есть очень хороший рассказ о том, как действует человек. Ему кажется, что он сам принимает решения, никто им не управляет и он хозяин собственных мыслей. Это приятная, внешне радующая человека картина. Но можно привести массу примеров, которые докажут обратное.

Даже если в оперативной деятельности что-то кажется зависящим от решений тех или иных граждан и государств, в рамках более общих процессов можно сказать, что никто ничего не решает. Все уже предрешено, все действует. И будет действовать ныне и во веки веков. Аминь.

Текст: Алексей Тилли
Фото: Андрей Сапрыкин