Дом? Построил: сразу четыре «Облачных дома» появились на Проране прошлым летом в рамках юбилейного «ВолгаФеста»! Дерево? Посадил: теперь несколько абрикосов растут во дворе его мастерской в самом центре города! Художник Андрей Сяйлев успевает буквально везде: от Третьяковки до Прорана, от Самары до Москвы (и обязательно обратно!).
«Моя особенность как художника в том, что когда я чем-то занимаюсь, то погружаюсь в это с головой — целиком и полностью»
Начнем с главного «вау», о котором говорили всю прошлую осень и говорят сейчас: «Облачные дома» на Проране. Заволга для самарца — это «другая сторона», пространство свободы. Почему для «Облачных домов» ты выбрал именно Проран?
Эту идею мы довольно долго вынашивали вместе с Михаилом Савченко, с которым давно сотрудничаем, в том числе и в рамках «ВолгаФеста». ДНК самого фестиваля — это культурные и социальные практики бытования у воды. И Заволга для нас всегда была важнейшей частью дихотомии левого и правого берегов. Здесь я бы обратился к философии стоиков: у них есть базовое понятие — «дихотомия контроля», то есть разделение жизни на два аспекта. Это во многом объясняет, почему же правый берег Волги так важен для нас. Левый берег — город — это сторона дихотомии, где ты вовлечен в глобальные процессы, на которые никак не можешь повлиять. Правый же — это противоположная сторона, где ты можешь напрямую воздействовать на реальность здесь и сейчас. Приезжая туда, ты осознанно превращаешь свой быт в приключение. И было бы странно, если бы у нас не появился интерес к правому берегу. Проран проявился как совокупность этих практик и того самого волжского гедонизма.
«Облачные дома» — результат второго года нашей интервенции на остров. Первый год — под названием «Сотворение Прорана» — был ознакомительным. Можно сказать, что это была своего рода «социальная скульптура»: мы знакомились с местными жителями и расспрашивали их о жизни на острове. В итоге вместе создали уникальный путеводитель — психогеографическую карту Прорана, показав остров их глазами и заново открыв его — и для жителей Самары, и для туристов.
Как реагировали местные жители? Не было ли настороженности в духе: «Мы тут живем тихо и спокойно, не нужно к нам лезть со своими проектами!»? Или они были открыты к диалогу?
Это был именно диалог. Я не приходил к ним в роли мессии, готового в один миг решить все проблемы. Скорее, сразу обозначил свою позицию: я художник, который пытается создать вокруг Прорана и всей Заволги своего рода «культурную мембрану». И местные жители охотно шли на контакт, сами рассказывали о своей жизни.
На острове сейчас постоянно живут около пяти-восьми семей, некоторые из них — прямые потомки тех самых первых переселенцев. Общение с ними запустило масштабное историческое исследование. Выяснилось, что нынешнее название «Проран» означает «прореха», а у самого острова вообще было множество имен! Так, до революции его называли Рождественским, сейчас официальное название — Поджабный. Местные старожилы рассказывали, что еще в конце 1990-х в островных прудах жили черные болотные черепахи. В простонародье их называли «жабками», отсюда и пошло имя острова.
До второй половины XIX века Проран называли Телячьим, и туда гоняли пастись скот. Но затем Волга начала «отходить» от Самары. Песчаная коса, спускающаяся сверху от Красной Глинки, постепенно отрезала город от русла. Для Самары — второй хлебной столицы и крупнейшего порта — потеря этой водной артерии была сравнима с перекрытием кровотока в организме. Инженеры предлагали десятки проектов спасения территории, но реализовать их удалось только после революции. Начиная с 1923 года русло начали перекрывать бутовым камнем из карьеров Сокольих гор. И только к 1937 году, когда возвели дамбу, Волга окончательно вернулась к Самаре, а Проран стал полноценным островом. Всю эту невероятную историю мы исследовали два года вместе с профессиональными социологами, историками и командой музея имени Алабина. А после по мотивам этих исследований даже сняли фильм!
Моя особенность как художника в том, что когда я чем-то занимаюсь, то погружаюсь в это с головой — целиком и полностью. И когда люди видят, что ты искренне вовлечен в их проблемы и идеи, это помогает! Так случилось и с проектом «Облачные дома». В первый год мы перезнакомились практически со всеми жителями Прорана (а они здесь очень разные!). Есть несколько семей, которые живут на острове постоянно, — это потомки тех самых рабочих, что укрепляли берега сто лет назад. Есть владельцы постсоветских дач, есть те, кому дома достались в наследство от старых ведомственных турбаз. А есть дачники одного сезона, приезжающие в апреле. Но все они считают Проран своим домом. И мы искали контакт с каждым. Благодаря жителям мы узнали о трагедии 1958 года: тогда только построили Куйбышевскую ГЭС, и во время первого весеннего спуска воды остров сильно затопило. Там, где сейчас находится пляж на Воложке, раньше была судоремонтная верфь, а одна из улиц Прорана уходила прямо к воде. Стихия смыла четыре больших жилых дома со всеми постройками.
Мама одного из местных семейств, Елена Банкетова, тогда была ребенком. Она до сих пор помнит тот ужас: ночью их экстренно эвакуировали вместе со скотом и вещами в центр острова, а утром на месте своего дома она увидела гигантский водоворот, закручивающий землю и бревна. Остановить это воду удалось только после того, как в воронку «закинули» несколько тонн камней. Перепад глубины в этом месте заметен до сих пор.
Получается, «Облачные дома» выросли из этих локальных историй?
Именно. Младшая дочь Елены Банкетовой, Оля (мы с ней ровесники, поэтому быстро нашли общий язык!), рассказала мне, что происходило дальше. После того наводнения жители начали вручную засаживать этот песчаный остров соснами, чтобы укрепить корнями остров от возможного размытия. Так что ближайшая к «Облачным домам» сосновая роща для местных — священное место, своего рода капсула памяти, мы хотели сделать акцент на этом.
Наш проект — это «социальная скульптура», искусство, инспирированное местными жителями и созданное в соавторстве с ними. «Облачные дома» — это ведь не классический монумент, а деликатное художественное обрамление контекста, возможность поразмышлять о памяти. Без этой истории для обычного туриста роща осталась бы просто красивым лесом. Мы же раскрыли ее глубину и историю, сделав это максимально бережно.
Откуда взялись материалы для «Облачных домов»?
«Облачные дома» построены из новых материалов…
Почему?
Объясню! Наш продюсер Паша Молотков, который умеет решать любые задачи, прямо перед запуском работы пришел ко мне со словами: «Андрей, до открытия остался месяц. Мы еле успеваем все собрать из нового дерева, а ты предлагаешь тратить время на поиски старого фактурного материала». И тут он был абсолютно прав. Для открытия «Кислородного зала» в Третьяковке в Самаре мы полтора месяца собирали доски по заброшенным местам. В этот раз я честно пытался пойти по привычному маршруту, даже ездил под Самару на склад б/у древесины, но быстро понял, что мы просто сорвем сроки. Если бы мы уперлись в идею воссоздать дома именно из старой заволжской древесины, проект на Проране не запустился бы вовремя.
«Наши «Облачные дома» — это такие же облачные хранилища памяти, только материализованные в пространстве острова»
Насколько «Облачные дома», которые мы видим сейчас, визуально похожи на те здания, что смыло наводнением?
Конечно, это метафора. Те дома были настоящими, бревенчатыми, жилыми. То, что создали мы, — это скорее оммаж советской турбазной архитектуре Заволги. Изначально была идея сделать четыре голубых домика, которые буквально левитируют в воздухе на тонких металлических тросах-вантах. Но реальность внесла свои коррективы: оказалось, что весь рынок вантовых конструкций на месяцы вперед забронирован крупными заводами. Нам с Ренатой Насыбуллиной — архитектором проекта — пришлось в ускоренном режиме полностью пересматривать эту идею. В итоге дома все равно «летают», но как бы тонут в текстурах друг друга. Здесь работает метафора цифрового облака — виртуального хранилища, куда мы бережно складываем наши воспоминания, фотографии и документы. Наши «Облачные дома» — это такие же облачные хранилища памяти, только материализованные в пространстве острова.
С момента их появления прошел почти год. Принял ли остров этот проект? Стали ли «Облачные дома» для местных своими?
То, что дома стоят целыми и невредимыми, говорит о многом. Мы сознательно отдали объект на откуп местному сообществу. Зимой я часто хожу на Проран и вижу протоптанные к домикам тропинки и следы пикников вокруг них. Если раньше конечной точкой прогулочного маршрута на острове была ротонда, то теперь появилась вторая яркая локация. Это и есть продолжение нашего исследования, новое сотворение Прорана.
В проекте есть очень трогательная, почти детская деликатность. Ночью домики светятся изнутри. Представь: вот ты идешь в полной темноте по острову, заходишь в сосновую рощу и вдруг видишь в глубине мерцающие огоньки. Все это похоже на доброе сновидение!
Принимают ли жители Прорана участие в жизни арт-объектов? Есть ли у них желание проявить заботу — например, сообщают ли они тебе, если что-то нужно починить или подкрутить?
У нас заложен небольшой бюджет на реставрацию с прошлого года, который мы, к счастью, пока так и не потратили — с «Облачными домами» все в порядке. Но то, как люди обживают объекты, — это отдельный вид искусства. Например, из нашей ротонды, которая стоит недалеко от «Облачных домов», местные жители сделали настоящую галерею: они поместили туда живописные холсты, прикрутив их прямо на саморезы. Ротонда перестала быть просто беседкой, превратившись в локальный выставочный зал. Для меня это лучший ответ на вопрос, приглядывают ли они за искусством. Они его присвоили и развивают.
С «Облачными домами» получилась еще одна крутая коллаборация. Мы провели туда свет от ближайшей турбазы «Самарочка». Ее владельцы оказались очень интересными ребятами — они помогли завести в рощу не только электричество, но и интернет. Я попросил их поставить там мощный роутер, чтобы дома раздавали сигнал вай-фай!
Не бесит ли автора, когда в его видение вторгаются и привносят что-то свое?
Все зависит от оптики. Например, основатель отечественного лэнд-арта Николай Полисский относится к этому очень легко! Когда-то мы забирали у него деревянные конструкции для «ВолгаФеста». Я звонил ему спросить разрешения, а дядя Коля абсолютно спокойно ответил: «Да без проблем, забирайте. А что останется — раздайте местным на дрова». Мы так и сделали: часть пустили на дрова, а часть оставили в виде малых архитектурных форм.
Про картины в ротонде дядя Коля, конечно, не знает. Но меня как художника, который выступает скорее в роли наблюдателя, антрополога или историка, такие естественные изменения только радуют. Когда искусство начинает жить собственной, неконтролируемой автором жизнью — это и есть главная победа.
Заволга — это всегда про сезонность, а твои «Облачные дома» — временная история. Тебя не пугает, что природа — ветер, песок, паводки — со временем заберет эти объекты себе?
На Проране примерно раз в десять лет случаются масштабные наводнения. Но в искусстве важнее быть в моменте, особенно сейчас, когда все вокруг так стремительно меняется. Конечно, со временем конструкции темнеют, дерево рассыхается, металл покрывается ржавчиной. Но это естественные и живые процессы. После интервью мы уйдем — наша сегодняшняя встреча исчезнет. В этом мире вообще все не вечно.
«Мое искусство очень самарское»
Твои работы выставляются в Третьяковке в Самаре, ты уже давно вышел на федеральный уровень, но продолжаешь жить здесь. Простой вопрос — почему?
Простой и хороший! В пандемию мы приехали из Москвы в Самару на лето, просто переждать карантин. И вдруг поняли, насколько здесь комфортно. В Москве тогда даже в такси нельзя было сесть без специального пропуска — а тут была жизнь! Мы решили остаться еще немного, а потом началось совсем другое время. В итоге мы остались в Самаре, потому что здесь ты чувствуешь себя нужнее. Тут социальная ткань глубже, она буквально проникает в тебя, а поддержка локального комьюнити дает невероятное ощущение почвы под ногами. Я не исключаю, что когда-нибудь уеду. Но мое искусство очень самарское.
А «очень самарское искусство» — это какое?
Например, на выставке в галерее PA Gallery в Москве находится синяя водоразборная колонка, из которой течет вода. Этот арт-объект я назвал — фонтан «Текущий момент» — метафора времени, которое наполняет ведро, которое никогда не наполняется. Для москвичей уличная колонка — какая-то невероятная экзотика, а для нас — часть повседневного ландшафта, осколок общих воспоминаний.
Или взять инсталляцию «Кислородный зал», которую мы выставили в Третьяковке в Самаре. По сути, это собирательный образ типичного самарского дворика. Любые слова будут его опошлять, это нужно пережить и прочувствовать лично! Мы сознательно использовали такие материалы, которые при работе начинают выглядеть как что-то невероятно ценное, а не как отживший свое хлам.
Что тебе ближе как автору — создавать свободные объекты на диком острове Заволги или выставляться в Третьяковке?
Одно другому не мешает, а только усиливает. Большие уличные работы создают тебе имя. Да, они не приносят мгновенных денег, но они колоссально повышают твой символический капитал. А уже этот капитал позволяет выставляться в Третьяковке, сотрудничать с крупными институциями и продавать работы в галереях. Это классический круговорот в арт-среде.
Год назад ты стал владельцем собственной мастерской с историческим двориком в самом центре Самары. Расскажи про это место.
Да, ровно год назад мы с женой купили помещение под мастерскую. И этот дом — один из старейших сохранившихся каменных домов в городе. Самара XIX века была преимущественно деревянной и часто горела, поэтому сохранившиеся здания — редкость. Я заказал архивную справку, и первое упоминание дома датируется 1846 годом — причем на тот момент в нем уже вовсю шел капитальный ремонт уездной больницы. Мой первый этаж со сводчатыми кирпичными потолками — это как раз то пространство, где когда-то находилась эта больница. Более того, я нашел исторические фотографии второй половины XIX века с видами на этот участок с Волги и с Дворянской — сейчас Куйбышева.
Во дворе дома есть сквер размером примерно 20 на 50 метров. Раньше это был старый больничный сад. У меня сразу появилось желание приоткрыть его для горожан. И я начал развивать эту историю с личного, очень простого жеста: взял у брата косточки потрясающих домашних абрикосов и посадил их во дворе. Теперь здесь подрастает маленький абрикосовый сад, как раньше, когда в этом месте 200 лет назад был больничный сад.
Как этот сквер выглядит сейчас и каким ты видишь его будущее?
Если зайдешь в нашу калитку, то попадешь в небольшое камерное пространство. Раньше оно было абсолютно неприглядным: в первые месяцы я постоянно замечал во дворе маргиналов. Пришлось менять среду: я повесил гирлянды, установил камеры видеонаблюдения и сделал калитку более приватной. Место постепенно очистилось!
В этом году у нас физически не доходили руки до благоустройства, но сработало то самое волжское соавторство. Мне написали прекрасные женщины, которые окончили курсы по созданию садов в городской среде и организовали «Клуб любителей диких садов». Они предложили разбить у нас во дворике настоящий жигулевский луг — высадить эндемики, полевые цветы и дикие травы, которые можно встретить на территории Самарской Луки. Ну, я и согласился!
То есть формат открытого лектория или паблик-арта здесь не подразумевается?
Сейчас они как раз готовят презентацию своего ландшафтного проекта. Это долгая история, результаты которой будут видны года через два. Планируются и лекции, и открытые встречи. Я не хочу загонять это место в жесткие рамки коммерческих общественных пространств. Это, прежде всего, «Сквер художника».
С чем связано его название?
В конце 1870-х годов здесь жил и работал художник Николай Симаков. В Самаре он знаменит прежде всего тем, что создал эскиз легендарного Самарского знамени для болгарских ополченцев в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Спустя столетие его работы отозвались тем, что это знамя легло в основу официального герба и флага Самарской области. Симаков также участвовал в среднеазиатских походах, где создавал этнографические альбомы, фиксируя культуру местных народов. Когда я искал концептуальную нить, за которую можно зацепиться, понял, что этот диалог поколений — идеальный выход. Это понятная и важная история, в том числе и для всего города.
В моем проекте этого сквера центральным объектом должна стать световая инсталляция с рабочим названием «Беседка озарения». Ее идея в том, чтобы сместить фокус внимания с личности конкретного автора на сам творческий процесс. В этом контексте неважно, кто творит. Например, женщины из «Клуба любителей диких садов» тоже художники, а этот жигулевский луг во дворе — их холст и краски.
Расскажи о своих планах на ближайшие месяцы. Где тебя искать, над какими проектами ты сейчас работаешь?
Впереди очень насыщенный период. Прямо сейчас идет большая работа на федеральном уровне. За последние полгода в Москве накопилось много процессов: стенды на Cosmoscow, кураторство резиденций Уральской триеннале, открытие выставок, бесконечные монтажи… Художник сам себе и творец, и менеджер, отвечающий за каждый процесс. Ближайшие полгода расписаны, а дальше — покажет время.
Текст: Ксения Возгорькова
Фото: Максим Монахов
Комментарии (0)