Московская художница и режиссер-постановщик Катя Горячева представила инсталляцию и перформанс «Убежище» как третий акт трансдисциплинарного цикла «Заговор тополей» в Галерее «Виктория». В каплевидной теплице‑крипте, где хранится соцветие тополя, полупрозрачные стены разделили внешнее и внутреннее, а два звуковых потока создали микроклимат возрождения.
«Люди не осознают, что воссоздавать жизнь на сцене – задача не для системных навыков, а для мультиперспективных осмыслений»
Каковы ваши принципы и подходы в искусстве?
Прежде всего, мой подход художественный: любой спектакль или перформанс для меня – это единое полотно и единый язык. Я работаю с физическим театром, телесной пластикой и физикой тела, но отношусь к форме как к живому изображению – даже если текст не понятен, форма должна работать сама за себя и становиться ожившей картиной. Это и подразумевает мультидисциплинарность: звук, пространство, тело, визуальная образность – все интегрируется в одно. В саунд-арт-проектах звук не просто фон, а один из столпов работы: он формирует атмосферу и «архитектуру» переживания.
А какие проекты вы можете особенно выделить?
Реконструкция оперы «Победа над солнцем» (Малевич, Крученых, Скрябин!) – крупный ранний проект с участием Русского музея. Это была масштабная коллаборация для Art Basel и открытия Fondation Louis Vuitton, где мы работали над переосмыслением исторического авангарда. Это французский художественный культурный центр с музейными элементами в уникальном архитектурном исполнении, символ современного искусства.
«Слепые» Мориса Метерлинка – спектакль, который мне очень близок по звучанию и форме. В нем смешивается необычная нойзовая звуковая палитра и поэтический текст. Техногенное происхождение звука может «корежить» зрителя, как следствие, обострять его слух, что, к слову, и происходит со слепым человеком. Тема – люди, потерявшие путеводителя, вынужденные идти, не зная дороги – оказалась очень актуальной, проект органично живет в андеграунде. У меня получилось раствориться в сравнении переломных моментов человечества и понаблюдать, какими затерянными могут оказаться судьбы на земле среди бесконечных пространств.
Насколько велико значение образования в вашей сфере деятельности? И чем учеба за рубежом отличается от российской практики?
У меня нет классического московского театрального образования, я целенаправленно не шла в вуз за стандартной хореографической базой, а закончила направление теологии, и это стало моим базисом: оно дало мне умение выделять одновременно несколько «тонких слоев» реальности, читать смыслы и чувствовать пласты окружающего мира.
Учебный опыт за рубежом, например, в Амстердаме, отличается возможностью выбирать конкретные навыки и строить себя индивидуально, не становясь «выпускником по шаблону». В российских вузах часто дают одну базу, все выпускаются похожими, а понятие «современность» у нас развито и поддержано не в полной мере. Для меня важнее было собирать разные техники, ездить по странам, практиковать и через это сформировать свое видение.
Правда, часто во время постановочной работы возникает вопрос о моем образовании: «А как ты без театрального?». Люди не осознают, что воссоздавать жизнь на сцене – задача не для системных навыков, а для мультиперспективных осмыслений.
Что было первым, о чем вы подумали, получив письмо от Галереи «Виктория»?
Сначала я не до конца поняла суть и немного испугалась, но была вдохновлена во многом трагичным сюжетом. Через локальную катастрофу трех срубленных деревьев куратор приглашает попытаться раскрыть их заговор. Тополя жили около бывшего входа в Галерею, но теперь их нет. Пустое место. Но что мы можем сделать с этой пустотой, и пустота ли остается? Вот в чем вопрос! В письме от куратора были соцветия тополя, и так вышло, что они «прилетели и приклеились» именно ко мне.
Мне дали время подумать – две недели, в течение которых я собирала материалы, искала информацию о тополях, смотрела архивы и складывала ассоциации. Оказалось, что именно тополиные рощи часто выступали убежищем для людей. Деревья становятся символом стойкости, надежды на возрождение, вопреки мрачным обстоятельствам. Так постепенно родилась концепция выставки и перфоманса «Убежище».
«Тополя в этом контексте выступают как природный эквивалент: они часть большой экосистемы»
Как прошло открытие третьего акта «Заговора тополей»?
Перформанс открытия соединил в себе десять исполнителей в экспериментальном сопровождении нойз-фолк группы «Тяготение» (Tyagotenie) и стал скорее телесным высказыванием, нежели «танцем» в привычном смысле. Внутри зрители формируют телесные «скульптуры» – «плотные», согревающие группы тел, которые становятся друг для друга гарантом того, что убежище «случится». Тела «конструируют» убежище друг для друга, создают единый организм. Это история о переходном состоянии – моменте «между» – и о телесной памяти уюта. Последнее хорошо иллюстрируется поведением новорожденных щенят: они стремятся быть в кучке, все время собираются, чтобы чувствовать защищенность. При этом, когда тела разделяются, все равно это совместное тепло остается внутри плоти.
С чем связано название «Убежище»? От чего именно нужно защищаться? И нужно ли теперь, когда, кажется, поздно?
Это образ места, где можно оказаться перед чем‑то зарождающимся, где тело помнит «светлый угол» или «укромное гнездышко». В сознании человека пространство выступает оазисом понятных надежд. Речь не об «укрытии» в страхе, а о временном сохранении перед переходом – между «уже» и «еще». Мне не кажется, что теперь необходимо спешно защищаться: важнее понять, что мы находимся в промежутке и сохраняемся для дальнейших изменений.
Какая она – конструкция инсталляции? И в чем ее свойства?
Сама по себе конструкция каплевидная и герметичная, но в то же время прозрачная – она создает эффект «светящегося» свода и дает ощущение «безопасного места».
Куполообразная, «криптовая» форма стала отсылкой к церковной архитектуре – это сознательное ассоциативное поле: свод, тишина, сакральность. Тополя в этом контексте выступают как природный эквивалент: они часть большой экосистемы, их жизнь и возрождение можно соотнести с общими вопросами о создателе и смысле. Я училась теологии и, признаюсь, не могу дать однозначного ответа на вопрос о Боге, но верю, что людям всегда нужен некий высший смысл или наблюдатель. Тополя как устойчивый природный образ отражают идею цикличности и продолжения жизни, что органично коррелирует с религиозными и философскими образами.
Крипта – часто тайное подземное пространство погребения святых или важных личностей. Почему вы помещаете в свою крипту соцветия тополя?
Это выбор, во многом интуитивный. Мне хотелось создать герметичное, изолированное, прозрачное пространство, где можно побыть даже в одиночестве и вместе с тем почувствовать себя защищенно. Это уютное место, похожее на утробу матери. «Мир» еще не родился, но уже неизбежен.
Были разные варианты – парник, теплица, та самая синяя бочка, полная воды из детства (в нее мы помещались почти целиком!) – но куполообразность и «криптовость» показались наиболее выразительными для состояния уединения и сакральности. Я не ставила цель возвести тополя на почетный уровень в идеологическом смысле, однако я даю им возможность стать частью чувственного опыта – они служат медиатором эха прошлого и его пристанища.
В чем заключается смысл тепличной текстуры, что она подсвечивает?
Тепличная, парниковая текстура – это образ возрождения, цикличности и детских воспоминаний. Каждый сталкивался с дачными парниками, например, огород у бабушки: там случались сокровенные моменты детства. Как говорится, то время, когда трава была зеленее! Такая текстура подсвечивает идею безопасного микроклимата, места, где можно спокойно расти и быть согретым. Она отсылает к образам, которые дают ощущение защищенности и заботы.
Вы делите пространство инсталляции на внешнее и внутреннее, как это устроено?
Деление – про шум внешнего мира и внутреннюю герметику. Внешний мир – это шум, отвлечения, внутреннее – место, где слышишь свое сердце, где срабатывают и перезагружаются воспоминания. Такое деление помогает усиливать переживание «ухода внутрь» и акцентирует момент «между», когда человек на короткое время отключается от внешнего и слышит себя.
Какие звуки можно будет услышать, какие эмоции они призваны передать? Какова идеальная реакция зрителей?
Звуковая палитра – записи Волги, ветра, шум тополей, местные городские звуки, обработанные голоса и синтезаторные текстуры. Все изменено до неузнаваемости. Я переработала большой массив звуков (изначально около тридцати часов!), чтобы получить компактный, очищенный материал: приблизительно четыре часа в инсталляции. Несколько недель казалось, что все – не то… Эмоции, которые я стремилась вызвать: состояние полного погружения в «тепло», телесная память (у каждого своя!), легкая меланхолия, ощущение защищенности и ожидания.
Идеальная реакция – когда зритель сначала преодолевает внутреннее сопротивление (зритель может долго блокировать мысль, что «теплица» способна концентрировать внутри полисемию!), заходит внутрь, позволяет себе почувствовать свое прошлое: не сразу рационализирует, а погружается и переживает смену состояния.
У меня был похожий опыт на международной художественной выставке Венецианской биеннале. В японском павильоне я наблюдала до боли простое действие: вода капала на огурец, рядом гниющие фрукты. У меня потекли слезы, я была в ступоре, мне стало даже стыдно за бурную реакцию, однако я была не одна в таком состоянии. Это настоящий синдром Стендаля, абсолютный переизбыток эстетических впечатлений.
Родители часто говорят: «Мой ребенок может сделать так же». Способны ли дети на искусство?
У детей недостаточный жизненный опыт для глубокого осмысления и воплощения сложных художественных концепций, абстрактных идей или форм. Их восприятие мира непосредственное и эмоциональное, а не аналитическое. Это ограничивает их понимание и применение сложных композиционных приемов и технических средств в искусстве, требующих длительного обучения и практики. Иначе говоря, они не погружены в опыт и контекст. Хоть дети и чаще экспериментируют с образами, они не всегда могут связать их в целостные художественные структуры.
Знаменитый «Черный квадрат» – это авангардистское произведение, которое стало символом протеста против фигуративной живописи. У ребенка же не может быть прогрессивных взглядов на искусство. Работа должна быть твердым ответом на вызовы времени.
«Полное освобождение от нужд для рефлексирующего человека, по моему мнению, недостижимо»
Можно ли сказать, что внутри этой каплевидной конструкции создается идиллическая атмосфера, которая способна вызвать состояние, близкое к полному удовлетворению – то есть свободе от всех нужд?
Я не ставлю целью создать подобие рая. Полное освобождение от нужд для рефлексирующего человека, по моему мнению, недостижимо. Я создаю условия для трансформации – для возникновения нового уровня чувствования, но не обещаю идеального или вечного состояния. Скорее речь идет о временной трансформации восприятия: ином уровне присутствия, который может быть новым опытом, но не абсолютной «новой формой жизни».
В чем, по вашему, заключается «заговор тополей»? Они непобедимы?
«Заговор тополей» – это скорее поэтическая метафора их живучести. Тополя действительно удивительно выносливы: они могут возрождаться из корней и продолжать цикл. В этом смысле они символизируют непрерывность жизни и способность нового роста на старом месте. Я не приписываю им мистическую, заговорщическую силу, но воспринимаю их как природную метафору бесконечного цикла и устойчивости.
Кем в этой истории выступаете вы?
Я исследователь и наблюдатель. Меня больше определяет слово «следователь», чем громкое «создатель». Я режиссер, автор концепции, куратор звукa и формы, но моя позиция часто – в стороне, как свидетеля, фиксирующего и создающего условия для переживаний.
Текст: Аполлинария Булыгина
Фото: Ксения Глосса
Комментарии (0)