Когда кто−то пропадает, территория области превращается в большой живой пазл — у него свои правила и герои. Команда, которая за 12 лет выросла до 800 человек, научилась сокращать время реакции с нескольких суток до нескольких часов! В этом году проект был поддержан Фондом президентских грантов по программе «Первая помощь»: инструкторы прошли профессиональное обучение в Санкт-Петербурге и теперь обучают желающих здесь в нашем регионе. Владимир Рябов — директор «Центра поиска пропавших людей Самарской области» и координатор поисков ДПСО «ЛизаАлерт Самарской области» — мог бы жить обычной жизнью, но выбрал поиски: для него это не просто оперативная реакция, а полное погружение в чужую боль — эмпатия делает людей сильнее, хотя и оставляет на душе свои следы.
«Для нас область — это карта поисков и упорства: есть уютные точки, где хочется задержаться, и есть места, от которых внутри что-то сжимается»
В какой момент вы впервые задумались о поисках? Жизнь стала менее яркой из-за глобальных перемен?
С рождением первенца любой ребенок становится близким. Как говорится, чужих детей не бывает. Запомните эту фразу, она станет говорящей в контексте истории. Как раз в то же время общественность узнала о похищенном из детского отделения больницы в подмосковном Дедовске месячном младенце Матвее Иванове. Я ничего не знал про поиски и терялся в догадках, что могло произойти за довольно долгий период с беспомощным ребенком. Эта ситуация задела до глубины души: как молодой родитель, ты начинаешь искать любую информацию. Мы с супругой стали активно интересоваться поисками пропавшего малыша, зарегистрировались на сайте «Лиза Алерт», читали истории поисков… И постепенно восстановили работу отряда Самарской области.
Выяснилось, что Матвей бесследно исчез прямо из палаты. От него отказались родители, и мальчик уже месяц лежал в больнице. Похитительницей оказалась одна из рожениц, которая после гибели собственного ребенка решила скрыть этот факт от мужа и семьи. Обман всплыл совершенно случайно: женщина пришла в бухгалтерию предприятия, где работала, чтобы оформить льготы на сына Егора. Там и заметили, что метрика фальшивая, а возраст соответствует пропавшему Матвею. Служащие сообщили в полицию, после чего подозреваемую и задержали.
В итоге похитительницу отпустили под подписку о невыезде. Следственный комитет действовал в интересах мальчика: нельзя было допустить, чтобы ребенок дважды потерял маму. Женщина полюбила его как своего, воспитывала, заботилась и оберегала. Так что моя жизнь точно не стала менее яркой, я постоянно погружаюсь в запутанные, поражающие события. У меня появилось ощущение нового смысла и множество — иногда тяжелой, но по‑настоящему нужной, — работы. А первая история поиска оказалась весьма положительной, она и задала темп.
Как вы видите Самарскую область на «внутренней карте»?
Для большинства Самара — это набережная, закаты и Жигулевские горы. Для нас область — это карта поисков и упорства: есть уютные точки, где хочется задержаться, и есть места, от которых внутри что-то сжимается. Некоторые локации для нас, как шрамы: например, заброшенный стадион рядом с педагогическим университетом, где в восемнадцатом году случилась очень тяжелая история для всего города. И по сей день участок напоминает дикий и опасный пригород, хотя стадион находится в географическом центре Самары. Оказавшись в таком месте, порой и взрослому может быть не по себе, что тут говорить про ребенка. Место не дает мне равнодушно проехать мимо — я опять вспоминаю ужасные детали поиска, но именно это мотивирует работать лучше: извлекать уроки и предостерегать людей. Внутренняя карта у каждого своя — мы бережем эти грани и не афишируем то, что может навредить родственникам.
Что происходит внутри сознания поисковика? Как меняется восприятие природы, когда вы понимаете, что она скрывает человека?
Раньше я ходил в лес как обычный отдыхающий, теперь в голове постоянно проскакивает мысль: «А как быть, если здесь кто‑то потеряется?» Это не значит, что я вечно в стрессе — скорее, наоборот, в силу профдеформации поисковик меньше удивляется, мгновенно принимает информацию и действует. Все эмоции случаются после поисков и определяются результатом. Да, для нас природа при любом раскладе перестает быть «красивым фоном», она становится опасной средой с высокими рисками. Для современного человека окружающий мир всегда остается враждебной территорией, неважно, ради чего вы пришли — искать человека или на пикник.
Каково отличие в считывании городского пространства и лесного?
Если мы обратимся к статистике, то окажется, что люди теряются и в городе, и в лесу. В год мы получаем порядка 1200 заявок по Самаре, и половина всего нашего потока — это пропажи, что называется, среди людей, прямо на улицах города. Причины абсолютно понятны и закономерны: проблемы с физическими возможностями, деменция у пожилых, неспособность ориентироваться у детей до пяти лет. Чаще всего причиной служат хронические заболевания. На самом деле размах в возрасте у пропавших людей говорит сам за себя: от четырех часов до 102 лет. Никто не застрахован!
Существуют же люди, которые ежедневно проводят время в лесу, для них он становится роднее города. Неужели и для них природа враждебна?
В лесу никакой гарантии нет: местность кардинально меняется каждые два-три года, человек забывает мелочи, может забрести в непривычное место... Представьте, мы тратим время на определение местоположения мобильного, а на месте оказывается закрытый автомобиль с телефоном внутри — чтобы не потерять. И вместо того, чтобы найти человека вместе с телефоном, мы, по сути, только начинаем воссоздавать его маршрут. Такие люди часто не предупреждают близких или знакомых о том, что собираются поехать в лес, не сообщают, в какую именно его часть пойдут, не берут с собой воду. Для них у нас даже есть специальное определение «сборщик дикорастущих даров природы».
Главная ошибка таких людей заключается в излишней самоуверенности. Для человека в лесу это очень плохое качество. Да, действительно, статистика здесь почти вдвое меньше, чем в городе — около 20 процентов от общего количества. Но она может быть еще меньше, если воспринимать природу как большой живой организм, в который мы вторгаемся. Поэтому в городе мы часто работаем по «информационной» модели — прозвоны, камеры, соцсети, а в лесу нужна техника, люди и время.
«Если первые годы мы говорили о среднем сроке двое-трое суток, то сейчас срок сократился до двух-трех часов!»
Как вам удается выстраивать менеджмент в структуре, где единственная валюта — это совесть и свободное время?
Есть еще третья валюта — ответственность. Ответственность волонтеров. Людей, которые принимают решения, обучаются и повышают квалификацию. Они понимают, что волонтеры имеют право выбирать — ехать или нет. А у «старших» отряда такого выбора нет. Они взяли это дело на себя и не думают отказываться. Здесь нет никакой романтики — они не выбирают, они просто не представляют, как можно жить по-другому. Силы, энергетические затраты и время люди компенсируют только осознанием того, что на следующем поиске будет больше людей. Они зажигают желанием добровольцев. Вот такая у них оплата. И каждый в своем деле становится мастером, когда приходит тревожное сообщение…
В спорте есть рекорды, а что для вас является мерилом успеха, кроме, безусловно, ценного, но очевидного «Найден. Жив»?
Прежде всего — время. Если первые годы мы говорили о среднем сроке — двое-трое суток, то сейчас срок сократился до двух-трех часов! Это очень серьезное сокращение времени от пропажи до обращения. Дальше — организация процессов с внешними структурами: это правоохранительные органы, службы спасения и другие. Ранее мы взаимодействовали с ними лишь условно, теперь же — на равных, мы полноценно помогаем им в поиске пропавших. Нас признали, к нам обращаются!
А что касается каждого конкретного поиска, то здесь таким эквивалентом может служить скорость получения информации, скорость ее обработки, количество участвующих волонтеров. Потому что чем быстрее и больше людей реагируют, тем выше шансы у человека быть найденным живым. Ну и, конечно, реакция общества: на сегодняшний день информация охотно размещается во всех возможных платформах и активно распространяется. Поверьте, так было не всегда.
Бывает ли такое, что вы просыпаетесь от звука рации, но на самом деле его нет?
До одного случая мне казалось, что поисковая деятельность никак на мне не сказывается. Но истории с детьми — это для всех самое больное. В шестнадцатом году мы с супругой принимали участие в поисках двухлетнего ребенка на границах Саратовской, Тамбовской и Воронежской областей. Это глухой участок деревни, в которой жили 20 человек. Ребенок был найден погибшим.
Нашему ребенку тогда было столько же лет. По возвращении мы забрали его от бабушки. Той ночью я проснулся от хлопка входной двери. Следующее, что я помню, как я бегом спускаюсь с четвертого этажа, и лишь на улице начал понимать, что это был сон. Двухлетний ребенок попросту не смог бы открыть входную дверь, не говоря уже про подъезд и домофон. Я вернулся и понял — ребенок крепко спит в кроватке…
«Эмпатия — это наше преимущество, но ее нужно структурировать»
Говорят, что поисковики — это люди с «выжженными» эмоциями. Как вы защищаете свою эмпатию, чтобы не превратиться в сухую функцию по поиску пропавших?
Эмпатия — это наше преимущество, но ее нужно структурировать. Ты должен уметь включаться и выключаться. Тот сон наглядно показал, как важно учиться отсекать лишние переживания. С теми, кто более трех лет находится в отряде, мы часто говорим про эмоции. Они очень мешают анализу дела, поэтому мы учимся разделять состояния: до, во время и после поиска. Если человек не может отбросить последствия, он довольно быстро уходит. При необходимости добровольцы могут обращаться к психологу отряда и проговорить страхи или триггерные точки. Кто‑то вышивает крестиком, кто‑то приходит к семье — важно найти свой способ переключения. И не стесняться просить помощи, когда эмоционально перегорел. Поэтому превращаться в сухую функцию может быть и полезно, если умеешь включать это состояние искусственно.
Для меня спустя двенадцать лет «работы» в отряде огромное значение имеет активное времяпрепровождение со своими детьми. Потому что я понимаю, что должен компенсировать время, когда меня нет дома — так сказать, додать и восполнить.
Как ваша семья относится к ночным звонкам и внезапным отъездам?
Моя семья относится к этому абсолютно ужасно! Конечно, никому не нравится, когда папа уезжает посреди ночи. Но тем не менее все так или иначе вовлечены. В пять лет старший ребенок принес карту и сказал: «Ищите здесь!» Сейчас ему 12, и он часто выступает наставником и инструктором для детей. Младший каждый раз говорит: «Приедешь — обязательно расскажи!» Дети выросли в этом мире, они не знают жизни без поискового отряда. Супруга в данный момент — региональный представитель отряда «ЛизаАлерт» по Самарской области, а также федеральный старший направления профилактики. То есть мы связаны со всеми 60 с лишним отрядами по всей стране.
Какие самые неожиданные случаи пропажи вам известны?
У нас даже есть специальный термин — «воздействие инопланетян». Как правило, есть определенные закономерности, например, если в истории замешана техника или если человек сменил привычный маршрут действий. В лучшем случае все заканчивается не просто положительно, а порой даже смешно.
Таким можно назвать инцидент с 79-летним мужчиной из Москвы, который по обыкновению вышел за хлебом в одном городе, а оказался в другом. Наш герой оказался бывшим режиссером одного московского театра. По пути в магазин он вспомнил, что сегодня день рождения у его давней знакомой из Казани. Вероятно, величина его вклада в искусство была так велика, что он с легкостью смог уговорить сотрудников аэропорта приобрести ему билет и все-таки доставить в Казань. Конечно, в тот момент все уже были предупреждены, что человека ищут. Ну, а мы были готовы встретить его и у нас в Курумоче. Вот так режиссер «ушел» за хлебом в Казань.
Другая история поражает не меньше. Успешный мужчина в расцвете сил исчезает бесследно. Единственное, что от него осталось, — брошенный за городом автомобиль. Подозрения сразу пали на совершение преступления в его отношении. Однако человек был найден спустя две недели в прекрасном настроении и расположении духа. Мужчина долгое время планировал отпуск на одном из курортов дальнего зарубежья и решил не ставить никого в известность. Автомобиль, который он оставил на парковке, просто был угнан.
Представьте состояние близких: им рассказали о разбитой машине и следах крови в салоне. На рабочем месте он тоже сохранил тайну. И пока производился анализ ДНК, мужчина был найден. Поворот на 180 градусов становится просто чудом для родных. Несчастным оказался только пропавший мужчина: он сильно хотел отдохнуть. Кажется, что мистика, а на деле — комбинация человеческой воли, ошибок в документах или простой строптивости. Наша работа — найти камеры, треки, человека — а все тайны решаются без нас!
Без чего вы теперь как без рук?
За прошедшие пять лет было принято несколько актов, которые позволяют определить местонахождение подростка с помощью его телефона. По решению суда в настоящее время процедура делается достаточно быстро. И это, наверное, самая долгожданная история за те 12 лет, что я занимаюсь поисками без вести пропавших.
Есть ли у вас талисман или какая-то личная привычка, ритуал перед выходом на сложный поиск?
Это прозвучит странно, но мне нужно полчаса тишины, побыть с самим собой, чтобы голова освободилась от всех мыслей (все процессы по поиску, конечно, запускаются немедленно!).
«К сожалению, мы не волшебники, но мы стараемся делать больше, чем нужно»
Как выглядит первый час после получения заявки на поиск?
Мы обрабатываем заявку. У нас даже установлено среднее время: 10-15 минут с момента поступления. И тут мы начинаем сбор информации: кто, куда, когда, состояние здоровья, одежда, какие были камеры, возможные свидетели… В особо сложных случаях первые группы выезжают в момент обработки заявки. Через час обычно видно, едем ли мы на выезд или работаем «информационно».
Принцип действия может удивить, но мы работаем «от обратного». Если у нас нет каких-то данных в чек-листе, то мы не двигаемся в сторону выезда, наоборот, продолжаем исключать риски. Далее, чем больше рисков исключено, тем больше мы понимаем, что человек не нуждается в помощи. Если в процессе сбора информации риски сохраняются, мы будем выезжать. Наша система эффективности построена на обратном эффекте. Больше информации — больше вероятность выезда.
Еще одним важным моментом является принятие решения об огласке: оповещение о том, что девочка-подросток оказалась совершенно одна, не всегда может пойти ей на пользу. Какова вероятность, что кто-то не захочет воспользоваться ее беспомощным положением?
Бывало ли сильное чувство вины из-за того, что «не успели» найти, или чувство привязанности к тому, кто долгое время был потерян?
Чувство привязанности должно отсутствовать, оно будет мешать искать в будущем. Статистика показывает — добровольцы, которые быстро находят людей живыми, быстрее покидают отряд. Дольше и эффективнее всего работают люди, для которых поиски закончились статусом «Найден. Погиб». В таком случае поисковик так или иначе причастен к этой ситуации, ему хочется проанализировать план действий. Поэтому, как ни странно, двигателем прогресса становится негативный опыт.
Но важно понимать, что каждый раз мы проводим беседу с волонтерами. Пытаемся донести до них объективную информацию — мы не могли успеть из-за ряда обстоятельств: состояние здоровья, погодные условия или позднее обращение влияют на шансы. К сожалению, мы не волшебники, но мы стараемся делать больше, чем нужно.
На первый взгляд, кажется, просто звать человека. Но на самом деле это же целая наука: как правильно кричать в лесу?
Существует определенная механика, у нас это называется работа на отклик или звуковой ориентир. Мы не кричим «ау», используем домашнее короткое имя. Если человека зовут, допустим, Сигизмунд Рудольфович, то прокричать это разборчиво на пятьдесят метров никто не сможет. Технология такая: кличет три раза, после стоит в полной тишине и ждет ответ. Когда мы ищем, например, маленьких детей, мы записываем голос мамы на устройство и транслируем его через громкоговоритель, потому что на голос чужого человека ребенок может не откликнуться.
Бывали случаи, когда отзывчивость совершенно незнакомых людей вас поражала?
Добро — это по-самарски! Это особенно видно на детских поисках: бывало, что приходило 600 человек! В нынешнем году совсем недавно успешно состоялся поиск трехлетней Луизы Ильц, в нем приняли участие около 300 человек. За 12 лет количество участников выросло от трех до 800!
Многие говорят: «Я буду для отряда балластом», — и это большое заблуждение. В соседнем регионе человек с ДЦП возит волонтеров на поиски. Было бы желание, а остальное — отговорки! Ограничений в возрасте тоже не существует: как только исполнилось 18, — законодательство разрешает быть добровольцем. Нашему самому старшему волонтеру 69 лет!
Помощь можно оказывать не только прочесывая местность, но и расклеивая ориентировки, распространяя объявления в социальных сетях или собирая информацию. Даже если просто следите за нашими новостями, получится помочь.
У нас был мужчина, который на протяжении шести лет следил за деятельностью отряда. И однажды к нему в дачный дом постучал пропавший человек. Он сразу сообщил нам: «Отпаиваю чаем «потеряшку», можете завершать поиск». Это произвело на нас огромное впечатление. После этого случая он стал активным участником поисков.
Актеры «СамАрта» сняли для нас очень трогательный ролик со стихотворением Самуила Маршака «Как искали Наташу». И это тоже добровольчество!
Какие достижения вас по-настоящему порадовали за последний год?
Нам удалось развеять миф о трех сутках! Огромное количество профилактической работы ведется шесть лет. Мы провели более 2 000 занятий для более чем 40 000 детей. Проект «Центр поиска пропавших людей», направленный на обучение в том числе добровольцев отряда «Лиза Алерт» по программе «Первая помощь», был поддержан Фондом президентских грантов. Это очень крутая история. Наши инструкторы прошли обучение в Санкт-Петербурге. И теперь они стали преподавателями, готовыми обучать первой помощи, по сути всех желающих.
Самое интересное нас ждет впереди — совместно с Юлией Николаевой, уполномоченной по правам ребенка, мы приступили к проекту, направленному на развитие системы реагирования на пропажу ребенка в Самарской области. Она поможет организовать взаимодействие с муниципалитетами.
Текст: Аполлинария Булыгина
Фото: Дарья Мищенко
Тотал-лук: HENDERSON
Комментарии (0)