Тот самый случай, когда статистика превращается вспасенные жизни: за один только прошлый год фонд «Ты дома» стал точкой опоры для полтысячи человек, оказавшихся в сложной ситуации — без крыши над головой и близких, готовых прийти на помощь. Юлия Герман создала проект, который уже восемь лет работает как сверхточный механизм: решает сложные вопросы с документами, кормит, согревает, а главное — возвращает веру в себя и свои силы.
«Самое страшное в бездомности — это не отсутствие стен. Это ощущение, что у тебя нет никакой опоры под ногами»
Юля, у каждого масштабного пути есть «точка невозврата». Какой момент или встреча заставили тебя лично сказать: «Я больше не могу делать вид, что проблемы бездомных в Самаре не существует»?
Знаешь, эта тема волновала меня с детства. Я росла в девяностые в старом городе, и тогда это был настоящий кошмар. Уже позже я узнала про мошеннические схемы с недвижимостью, из-за которых люди, часто страдавшие алкогольной зависимостью, буквально лишались своих квартир.
Что я видела, когда была ребенком? Огромное количество бездомных в обносках. Но самое страшное — жестокость. Помню жуткую историю: несколько тринадцатилетних мальчишек из моей школы, которых я отлично знала, практически до смерти избили человека прямо в сквере Высоцкого. А рядом гуляли семьи с колясками, кто-то на лавочек грыз семечки — и никто не обращал на происходящее внимания. Смотреть на это было невыносимо. Я до сих пор помню то детское ощущение абсолютной несправедливости и собственной беспомощности от того, что я не могла защитить человека, на которого нападали.
Со временем бездомные стали привычной частью городской жизни, и я долго не задумывалась, почему так происходит. А в 2016 году наткнулась во «ВКонтакте» на паблик питерской «Ночлежки». И тут включился рациональный интерес. Если раньше все строилось на эмоциях — жалости и ужасе, то теперь я начала глубоко изучать вопрос с практической точки зрения. Поскольку в Самаре не было ничего подобного, я даже собралась в Петербург, просто чтобы волонтерить в «Ночлежке». Мама тогда решила, что у меня поехала крыша: на тот момент у меня строилась классная карьера — я работала в продажах, была региональным директором крупной сети магазинов одежды. Представить, что я когда-нибудь уйду в социальную сферу, было просто невозможно. Тогда-то и решила, что с головой в эту тему уходить я пока не стану, но хотя бы поучусь и узнаю, как вся система устроена изнутри. Так я поступила в Самарский социально-педагогический колледж.
И ты совмещала учебу с работой?
Конечно. Моя работа и учеба в колледже вообще не пересекались. На тот момент у меня уже был опыт: я стала одним из организаторов проекта «Пища жизни» — мы кормили людей на улицах. Как-то мне написал мой знакомый: «Юль, хочу запустить свою благотворительную организацию, поможешь?» Признаюсь, мне было безумно страшно! Я хотела действовать, но не решалась в одиночку — не хватало смелости. А у знакомого была база — свое кафе, которое по воскресеньям не работало. Он предложил готовить горячие обеды для нуждающихся по выходным. И да, я согласилась. Безумие? Полное!
В первый день к нам пришло 40 человек! С этого и начался проект «Ты дома». Уже через неделю о нас узнало много людей — на акцию пришло в четыре раза больше! У меня буквально «срывало башню» — я не ожидала такого масштаба. Мне было интересно общаться с людьми, которые приходили поесть: расспрашивала, какие у них есть проблемы, и что нужно, чтобы их решить. Внутренние кризисы, сложности с поиском работы, отсутствие доступного ночлега… А вариантов, где можно остановиться, в 2018 году в Самаре практически не было — как, собственно, и сейчас.
Но больше всего поражала стигма: можно очень хотеть выкарабкаться из бездомности, но в большинстве случаев это просто невозможно из-за «человеческого фактора». Представь, ты приходишь в государственное учреждение, а там сидит сотрудник, который настроен негативно и вместо помощи делает все, чтобы у тебя ничего не получилось…
Как ты думаешь, почему в городе так мало фондов, которые помогают бездомным?
Давай представим ситуацию: я местный предприниматель, и у меня есть своя маленькая кофейня. Ко мне обращаются разные благотворительные организации: одни предлагают проект доступного спорта для детей с инвалидностью, а другие — начинают объяснять, что путь ресоциализации бездомного человека — долгий и очень сложный. Весь этот процесс не дает быстрых результатов. К тому же мы часто сталкиваемся с общественным возражением: «Ой, они все лентяи! Работать не хотят — вот и выпивают». Но это далеко не всегда так. Путь бездомного — это история про взрослого человека с багажом проблем, которые обществу воспринимать крайне сложно.
А еще в работу со стигматизированными группами идут в основном те, у кого есть похожий опыт. Бездомность — это то, что коснулось меня еще в девять лет. Все случилось 1 января: мы с мамой ходили на елку на площадь Куйбышева, а после возвращения узнали, что наш дом сгорел. Несмотря на юный возраст, я отчетливо помню этот ужас: состояние, когда у тебя больше нет крыши над головой. Помню и то, как в школе для нас собирали вещи. И те же одноклассники, чьи семьи оказывали нам эту помощь, потом стыдили меня. И это было невыносимо.
Самое страшное в бездомности — это не отсутствие стен. Это ощущение, что у тебя нет никакой опоры под ногами. Нет чувства безопасности. Нет дома.
Что для тебя сейчас дом? Как ты его ощущаешь?
В первую очередь, как безопасность. Это мое место силы, территория абсолютного спокойствия, где тепло, все друг друга любят и никто ни на кого не кричит. Да, сейчас дома живем только я, моя собака и две кошки, но тем не менее. Это пространство для отдыха, перезагрузки и одновременно для работы, так как я уже достаточно давно тружусь преимущественно на удаленке.
«Горжусь признанием на федеральном уровне. С местными структурами все пока складывается сложнее»
Расскажи о главной миссии проекта. Знаю, что речь идет не только о том, чтобы накормить и дать крышу над головой, но и о восстановлении документов, социализации, базовой гигиене...
Если сформулировать очень кратко: мы работаем для того, чтобы люди на улицах не жили и не умирали. И в эту глобальную миссию вписывается огромное количество услуг, которые мы оказываем. С чего начинает человек, который приходит в нашу социальную службу? С базы: он может выпить горячий чай и просто посидеть в тишине и тепле, а не на улице. Можно сказать, немного прийти в себя в безопасном месте. Если он хочет есть — мы его, конечно же, накормим. У нас есть склад одежды — удобной, подобранной по сезону. В «Ты дома» можно принять душ и сходить в нормальный человеческий туалет, помыться в теплой воде, а не в Волге, как многим бездомным приходится делать летом.
Мы стараемся замечать даже мелочи. Бывает так, что человек не хочет расставаться со своей курткой — она хорошая, но порваная. Мы дадим ему швейный набор, чтобы он мог сам ее аккуратно зашить. Если нужно постирать вещи, у нас запущен двойной цикл — стирка и сушка, так что за два часа человек может полностью привести одежду в порядок.
Следующий важнейший пласт — это документы и борьба с бюрократией. Наш специалист по социальной работе принимает пять дней в неделю и помогает решать любые вопросы — от самых легких до невероятно запутанных. Когда мы только начинали, все было устроено абсолютно абсурдно. Допустим, человек потерял паспорт. Куда он идет? В паспортный стол. Там ему дают список документов, где первым пунктом идет свидетельство о рождении. Он говорит: «У меня ничего нет». Ему отвечают: «Езжайте в ЗАГС по месту рождения, берите копию». Хорошо, если он родился в Самаре. Он доезжает до ЗАГСа, а там ему заявляют: «Мы можем выдать копию свидетельства, но вы должны предъявить паспорт». Круг просто замыкался. Чтобы отстаивать свои права в таких ситуациях, нужно точно знать законы, а человек в беде обычно опускал руки на первом же этапе. «Раз паспорт без свидетельства не дают, а свидетельство не дают без паспорта — значит, буду ходить так», — думал он.
У нас был случай, когда мужчина двадцать лет жил без документов просто потому, что в свое время его где-то поругали, куда-то не пустили из-за запаха, и он запутался в этой бюрократической петле. Сейчас, благодаря нашей работе, ситуация изменилась. Все отделения миграционной службы в Самаре нас прекрасно знают. Бездомные люди приходят туда с минимальным пакетом документов, заявлением, оплаченной госпошлиной и фотографиями — и у них все принимают. Благодаря проекту «Ты дома» они наконец-то выравнялись в правах со всеми остальными гражданами. И это наша огромная победа.
Хочу немного сместить фокус на тебя. Давай назовем важные вещи за 2025-й и начало 2026 года, которыми ты по-настоящему гордишься.
В 2025 году я училась в Сколково! Это была преференция, которую мне дали, потому что наша служба вошла в топ-100 лучших проектов России, реализованных на средства Фонда президентских грантов. В прошлом году в апреле я сидела на занятиях, прекрасно понимая, сколько стоит такое обучение, и думала: «Это же просто космос!» Вот этим я очень горжусь.
Еще для меня многое значит работа команды. То, что они проделывают ежедневно, и то, как мы выруливаем из самых сложных ситуаций — не только внешних, с клиентами, но и внутренних кризисов, неизбежных при росте организации, — это что-то невероятное. И, конечно, я горжусь признанием на федеральном уровне. С местными структурами все пока складывается сложнее.
Сколько человек прошло через вас за прошлый год?
За прошлый год помощь получили порядка 500 человек. А за все время работы — более 4000.
Мне кажется, это огромный повод для гордости!
Я работаю над тем, чтобы начать это признавать. Хожу в терапию!
«Ничего себе. Что же мы такое сделали для человека и насколько это было ценно, раз он вспомнил о нас в свои последние минуты?»
Фонд работает восемь лет. Насколько за это время ты стала менее ранимой?
Когда у меня появилась возможность нанимать людей, я сразу начала делить работу с клиентами с командой. Первые года три у меня не было вообще никого, я делала абсолютно все сама. Лишь в 2020 году у «Ты дома» появился первый наемный соцработник. Я довольно быстро поняла, что, когда пропускаю через себя массу тяжелых клиентских историй без остановки, меня это дестабилизирует. Я ухожу так глубоко в переживания, что для рациональной, практической и креативной части во мне просто не остается места. Плюс эти эмоции мешали мне вести адекватный, конструктивный диалог с чиновниками, журналистами и подписчиками в соцсетях. Поэтому я начала потихоньку делегировать. Сейчас работой с подопечными фонда занимаются специально обученные люди, а я сосредоточилась на общем управлении проектом.
Можно сказать, что ты выстроила профессиональную дистанцию?
Да, дистанция есть. Но истории все равно не проходят мимо меня — мы бесконечно обсуждаем их в рабочих чатах, на планерках и встречах. Я знаю ситуацию каждого нашего подопечного, вижу их прогресс.
Но вот информацию о смерти тех, кому мы помогли, я до сих пор воспринимаю очень тяжело. Буквально несколько дней назад наш соцработник написал в чат, что один из подопечных умер от эмболии легких. Он уже вернулся к себе домой и перед смертью сказал маме: «В «Ты дома» мне очень сильно помогли. Пожалуйста, после моей смерти отдай им все мои хорошие вещи — пусть они послужат другим людям». Для меня это был очень тяжелый день, я долго не могла ни на чем сконцентрироваться. Это вроде бы не какая-то ужасающая, разрывающая душу история, но когда я задумалась о ее глубине... Сидела и думала: «Ничего себе. Что же мы такое сделали для человека и насколько это было ценно, раз он вспомнил о нас в свои последние минуты?» Вот так я и живу.
Какая история возвращения домой тебя особенно поразила?
У нас был клиент с фантастической историей: он практически не пил, был футболистом и ловеласом, настоящим дамским любимчиком! У него случился конфликт с женой, он выпил лишнего и уснул зимой на остановке, а очнулся, когда его везли на ампутацию стоп. Потом он работал охранником — завязалась драка, и ему выбили глаз. Когда мы его встретили, он жил в подвале дома в районе Постникова оврага. Несмотря ни на что, он был классным, контактным и разговорчивым мужчиной. Местные жители с ним подружились: кто-то принес ему диван, кто-то — плитку, чтобы он мог готовить, кто-то — текстиль. Так он прожил четыре года.
Нам в фонд позвонили две молодые девушки и спросили, можно ли к нам привезти мужчину. Шла пандемия, мы сидели на карантине. В какой-то момент в общем зале кто-то начал сильно материться. Я вышла как воспитательница в детском саду, увидела его и пристыдила за поведение! А он: «Ой, Юлия Владимировна, извините». По нему было видно, что он искренне раскаялся. Тогда я поняла — шанс на изменения есть. В итоге он сам оформил себе инвалидность — без помощи нашего соцработника! А еще нам удалось найти его дочь в соцсетях: оказалось, что наш подопечный уже дедушка. Семья встретилась, восстановила отношения, и мужчина уехал жить к дочери. Он присылал мне много фотографий в обнимку с внуками. Это была действительно классная история!
Бывали такие случаи, когда ваши подопечные становились волонтерами фонда?
Нет.
Как ты думаешь, почему?
Хороший вопрос. Я могу только предполагать. Мне кажется, люди не склонны возвращаться туда, где они чувствовали себя уязвленно. Но если говорить про ту «Ночлежку», там все по-другому: у них бывают клиенты, которые потом становятся волонтерами или сотрудниками фонда.
А сталкиваетесь ли вы с ситуациями, когда вместо благодарности получаете презрение?
Да, недавно такое случилось. С зимы нам постоянно звонили сотрудники вокзала. Там живет пожилой мужчина, депортированный из Эстонии. Он ждет российскую пенсию, получает крохи, но при этом вполне адекватный и подвижный человек. Мы полгода помогали ему по телефону: советовали, как пройти, объясняли маршруты. Но он постоянно не доходил. Мы думали: если человеку станет совсем плохо, он точно придет.
А потом его буквально привели к нам силой. И как только он оказался внутри, начался поток претензий: «Почему вы не выдаете индивидуальные тапочки для душа?», «Кулер стоит на неудобной высоте!», «Я не буду стирать вещи в общей машинке!» В итоге он бросил нам: «Вы все жулики!» — хлопнул дверью и ушел. И такое, к сожалению, бывает.
«Знаешь, я просто мечтаю стать мамой»
Каким ты видишь будущее проекта?
Сейчас — в начале лета — я вижу только один сценарий — выживание. Наш павильон находится на территории стадиона «Буревестник». Раньше это была частная собственность, но после долгих судов территорию вернули городу. Мы арендуем там место по очень низкой цене, но администрация района прислала уведомление, что через 20 дней нас снесут. Мой план — максимальная огласка. Мы восемь лет подряд просим у города помещение, но нам не предлагают ничего подходящего: либо что-то в районе Красной Глинки, куда никто не доедет, либо убитые здания без окон, дверей и коммуникаций, на реконструкцию которых нужно потратить 30–50 миллионов рублей. Моя краткосрочная цель — выжить и найти помещение, чтобы нам не пришлось зависеть от дорогой коммерческой аренды.
В глобальных масштабах я хочу развивать проект «Дом вначале», опираясь на финскую систему. В России традиционно принят обратный подход: сначала ты должен «исправиться», стать «нормальным» человеком, и только потом (если повезет!) тебе дадут крышу над головой. Мы же пошли другим путем. В рамках проекта «Дом вначале» мы сделали то, чего в России почти не делают: мы сначала обеспечили людей жильем и только после этого начали глубокую социальную работу. Именно так строится настоящая реабилитация.
На какие деньги вы снимали жилье?
В нашем случае это было целевое пожертвование. Наш проект на полгода стоимостью около трех с половиной миллионов рублей финансировала Московская религиозная католическая организация. И нам удалось реализовать модель адресной помощи, которая оказалась максимально успешной. Когда проект завершился, из 24 человек, которых мы заселили в индивидуальное жилье, 22 смогли остаться там самостоятельно, выйти на самоокупаемость — они начали сами оплачивать аренду. При этом в среднем на одного человека мы потратили всего 150 000 рублей. Я считаю, что это копейки за возможность вернуть человека в социум. Это не были роскошные квартиры: мы снимали скромные комнаты — маленькие студии или однушки — в Тольятти, Чапаевске и Сызрани. Качество жилья могло быть не самым высоким, но важно было само ощущение «своего угла». Эти маленькие бытовые удобства дают мощную психологическую опору.
О чем ты мечтаешь, когда затихают телефоны и заканчивается рабочий день?
Знаешь, я просто мечтаю стать мамой. Не знаю, получится ли это когда-нибудь, но я очень хочу ребенка. Для меня не принципиально — будет ли это рождение или усыновление. Всю свою сознательную жизнь я работаю без единого перерыва, без пауз. Иногда мне хочется просто научиться замирать, чувствовать момент «здесь и сейчас».
Текст: Ксения Возгорькова
Фото: Дарья Мищенко
Стиль: Masha Goryacheva, Алина Тарасова
Макияж и прическа: Виктория Фокина
Комментарии (0)