Инженер-реставратор Даниил Раков доказывает: работа с деревянным зодчеством — это медицина без анестезии, где каждый день тебе приходится делать сложный выбор между ампутацией и сохранением. О том, как выпрямить аварийную 160-летнюю колокольню на обычных автомобильных домкратах, почему петербургские и московские искусствоведы безвозмездно едут в село Самарской области и где в эпоху всеобщей усталости прячется то самое «настоящее», Собака.ru рассказал преподаватель строительной академии СамГТУ и волонтер реставрации храма Михаила Архангела в Павловке.
«Реставрация — это всегда пересечение огромного количества обстоятельств: финансирования, экспертизы и воли конкретных людей»
Парадокс: выпускники направления «Промышленное и гражданское строительство» в моем представлении проектируют современные жилые комплексы или рассчитывают прочность бетона. И вот вопрос: как вообще в вашей жизни появилось волонтерство по восстановлению деревянного храма в селе Павловка Самарской области?
По диплому я инженер-строитель, специалист по высотному строительству. Но уже на старших курсах начал отчетливо понимать, что работать на крупных коммерческих застройщиков мне не хочется. После определенных жизненных развилок решил свернуть в сторону сохранения наследия. Я родился и вырос в старом городе, знаю здесь каждый уголок, и у меня всегда было очень неравнодушное отношение к исторической Самаре. Моим первым «пациентом» в рамках студенческого проекта стал дом на Некрасовской, 61.
Позже я поработал в организациях, так или иначе связанных с реставрацией. А мой официальный путь в сохранение деревянного зодчества начался именно благодаря храму Михаила Архангела в Павловке. Это было полтора года назад, в сентябре 2024 года. Я читал лекцию по приглашению Иры Фишман, после которой на меня вышла Ксения Козлова — художница из академии Глазунова, родившаяся в этих местах. Она увидела лекцию в группе ВООПИиК
«ВКонтакте» и написала мне: «Даниил, в Самарской области есть уникальная деревянная церковь, посмотрите!» Помню, что это был субботний вечер: я созвонился с друзьями-инженерами, предложил поехать со мной на объект, и уже в семь утра в воскресенье мы ехали в Павловку.
Оказалось, что с 2021 года этой церковью параллельно занимался выдающийся московский архитектор-реставратор, специалист по деревянному зодчеству Андрей Борисович Бодэ и его некоммерческая организация «Традиция». До поездки в Павловку я уже знал Андрея Борисовича по его работам. На первом этапе они подготовили эскизные решения, затем мы с друзьями предложили свои варианты. В какой-то момент настоятель храма, отец Сергий, позвонил мне и сказал: «Даниил, вы работаете немного вразнобой. Давайте объединим усилия». Я набрался смелости и в феврале прошлого года поехал к Андрею Борисовичу в московский офис. Он оказался очень открытым человеком, выслушал меня, и уже в сентябре мы начали плотно сотрудничать.
Почему москвичи занимаются самарскими историями? Неужели в Самаре нет подрядчиков, которые смогли бы взять эту работу на себя?
Реставрация — это всегда пересечение огромного количества обстоятельств: финансирования, экспертизы и воли конкретных людей. Найти баланс всех этих факторов на местном уровне бывает очень непросто. АНО «Традиция» взялась за этот проект просто потому, что искренне захотела помочь. Огромную роль сыграл и настоятель храма — это человек невероятной воли, который образцово рассказывает о церкви в соцсетях. Он привлек к ней колоссальное внимание, ему удалось заинтересовать специалистов.
«Сохранять живую историю для меня гораздо важнее, чем отливать безликий бетон»
Как вам кажется, вы ближе к архитекторам или к градозащитникам?
Ни к тем, ни к другим. Инженер-реставратор — профессия редкая. Поработав в этой сфере в России, я могу буквально по пальцам пересчитать коллег. Но моя работа сочетает в себе медицинский подход — когда ты обследуешь объект, ставишь диагноз и думаешь, как «вылечить» его максимально безболезненно для самого здания — с классической инженерной практикой: расчетами и конструированием.
Иногда приходится проводить и околонаучные изыскания. Реставрация деревянного зодчества — область во многом неосвоенная, здесь катастрофически не хватает нормативной базы и инструкций, поэтому некоторые решения приходится изобретать на коленке, а потом испытывать в полях. Это интересно. По сути, я обычный инженер-строитель, который сам нашел для себя это уникальное направление.
Интересно, что вы сравниваете здания с «пациентами». Почему?
Я инженер, и, кажется, моя работа во многом похожа на работу врача. Наше исследование зданий — это буквально практика уездного доктора: ты ездишь по «пациентам», изучаешь недуги, читаешь историю болезни и выносишь вердикт. А вторая половина работы — это уже проектирование и «лечение». Почему я не пошел в новое строительство? Наверное, потому что в какой-то момент окончательно определился: сохранять живую историю для меня гораздо важнее, чем отливать безликий бетон.
Помните своего «пациента», когда вы впервые с ним встретились? На что он «жаловался»?
Да, отлично помню. Признаюсь честно: на тот момент из-за нехватки опыта я предлагал довольно радикальные меры, поскольку всерьез опасался за безопасность при проведении работ. Но Андрей Борисович обладает беспрецедентным и ценнейшим опытом восстановления подобных памятников. Он убедил меня, что спасти здание можно локальными методами. До этого я просто не верил, что подобное возможно проделать безопасно, у меня это не укладывалось в голове.
Я был поражен масштабом того, что увидел. Появилось острое желание помочь, спасти здание от разрушения. В тот момент пришло очень четкое понимание: надо брать и делать, потому что больше этим заняться некому. Это как раз то чувство, когда выбора у тебя уже не остается. Ты приехал, увидел это своими глазами — и все, ты «попал».
Безопасно для самого строения или для людей?
И для людей, и для здания. Инженеры, как и врачи, по своей природе перестраховщики, мы всегда закладываем тройной запас прочности, поэтому изначально я был полон скепсиса. Я провел расчеты, мы нашли общий знаменатель и взялись за дело. И у нас все получилось, хотя работать с аварийными конструкциями всегда тревожно.
Что вы увидели в первую очередь — покосившуюся колокольню? Рухнувшую кровлю? Что пугало сильнее всего?
Как я уже говорил, я смотрю на такие объекты как врач и сразу замечаю детали, которые обычный человек даже не зафиксирует. Люди, далекие от обследования зданий, часто пугаются любой трещины или деформации. Инженер-реставратор же мгновенно сканирует конструкцию: он видит, почему возник этот дефект и представляет ли он реальную угрозу.
Обрушившаяся крыша, например, выглядит страшно для обывателя, но инженер видит, что она не представляет опасности — ведь она уже упала и не рухнет на нас в процессе обследования. При осмотре остальных конструкций я сразу понял, что само здание церкви вполне пригодно для бережной точечной консервации относительно простыми средствами.
Хочу уточнить: вы трудитесь здесь как волонтер или это ваша оплачиваемая работа?
В самой АНО «Традиция» я работаю за зарплату. Но конкретно Павловка — это волонтерский проект. Наша организация некоммерческая, и мы по мере сил берем на себя определенный объем благотворительных работ.
Что заставляет вас брать такие бесплатные проекты?
Отсутствие альтернативы. Звучит просто, но ты думаешь: «А что еще делать? Выставить им счет на два миллиона рублей за разработку проекта?» У них ведь просто нет таких денег, а значит, и другого варианта спасти здание тоже нет.
Одно дело, когда состоятельный заказчик пытается манипулировать любовью к наследию или христианской моралью, чтобы сэкономить на твоей работе, — это недостойные случаи. Но другое, когда выбора действительно нет, мы берем проект на себя и делаем бесплатно. Конечно, реставрация — это наша профессия, нам нужно на что-то жить, но бывают моменты, когда профессиональный долг выходит на первое место.
Кто входит в этот круг благотворителей и волонтеров? Можете описать портрет вашей команды или рассказать о тех, кто помогает проекту?
Отцу Сергию очень помогает бывший глава сельского поселения. Он по старым связям договаривается о технике, если нужно пригнать кран, помогает с материалами. Благодаря ему в храм провели электричество. И все это делается абсолютно безвозмездно. На часть консервационных работ нам направил средства фонд «Архистратиг».
С профессиональной стороны — это мы и реставраторы из Петербурга. А со стороны рабочих рук вокруг Павловки сформировался постоянный круг волонтеров. Люди специально берут больничные или отпуска на работе и едут к нам трудиться.
Как вам кажется, что привлекает людей в этом тяжелом ручном труде? Ведь результат здесь появляется очень медленно.
Единение. И радость от этого единения. Знаете, есть такое емкое слово — благодать. Это невероятный способ сплочения. Вы можете впервые в жизни видеть человека, но вот вы вместе беретесь и тащите 200-килограммовое бревно. А потом кто-то думает: «Вот я пожертвовал две тысячи рублей на подсвечник — и он здесь стоит». В старину ведь храмы так и строились — всем миром, на общественных началах. И когда люди видят, что вся эта возрождающаяся красота — их общее дело, это становится источником огромной коллективной радости.
Здесь царит абсолютное доверие. На площадке вы не услышите бранного слова, не увидите дурных эмоций. Эта работа людей внутренне мобилизует, очищает. Наверное, за этим чувством они сюда и едут. Я-то занимаюсь этим профессионально, а люди, которые всю неделю сидят в душных офисах, просто мечтают прикоснуться к чему-то живому и настоящему — пусть даже бесплатно. Наш современник очень устал от виртуального образа жизни, ему хочется подержать в руках что-то подлинное. А более настоящего места, чем этот храм, пожалуй, не найти.
«Наша культура местами должна была умереть, чтобы мы снова начали ею дорожить и заниматься»
Я хотела задать этот вопрос в финале, но задам сейчас. Чем должен стать восстановленный храм: просто визитной карточкой региона, законсервированным объектом наследия или действующим приходом, где кипит жизнь?
Это действующий храм, в котором жизнь кипит уже сейчас. У нас как-то был разговор с отцом Сергием, и я неожиданно для себя сформулировал мысль: «Вы понимаете, что такую пользу, какую храм приносит прямо сейчас, он не принесет, даже если влить в него 300 миллионов рублей, идеально отреставрировать и вычистить». В качестве эпиграфа к «Братьям Карамазовым» Достоевский взял евангельские строки: «Если пшеничное зерно, павши в землю, не умрет, то останется одно. А если умрет, то принесет много плода». Мне кажется, наша культура местами должна была умереть, чтобы мы снова начали ею дорожить и заниматься. Никакая реставрация за миллиарды бюджетных рублей не создала бы в людях такого мощного отклика, такого источника человечности и отзывчивости, какой этот храм дает нам уже те полтора года, что мы здесь работаем. Поэтому я даже не думаю о конечном результате — зайдет ли сюда крупный инвестор, изменятся ли обстоятельства. Есть текущая задача, и мы ее решаем.
Вам удавалось общаться с местными жителями? Нет ли у них удивления или любопытства, когда в их село приезжают посторонние люди, волонтеры, ставят леса и начинают что-то делать?
Если честно, общаться с жителями особо некогда — мы приезжаем туда работать. Конечно, есть местный легендарный Степаныч, староста храма. А с остальными сельчанами я пересекался мало. Но некоторые женщины приносили нам домашнюю еду в качестве пожертвования, поддерживали как могли.
Расскажите о Степаныче!
Это Николай Степанович Шипилов, он живет совсем рядом и исполняет обязанности старосты. Он крестился в этом храме, прожил здесь всю жизнь и всегда старался своими силами его сберечь.
Все первые «заплатки» на здании — его рук дело. До прихода профессиональных реставраторов он пытался что-то подколотить, закрыть дыры от сквозняков, подправить досочки. А потом уже за дело взялась АНО «Традиция».
Что изменилось на объекте за эти полтора года?
Из наружных работ — прежде всего противоаварийные, то есть те, что выводят церковь из аварийного состояния. Мы выпрямили колокольню. Внутри уложили полы, расчистили завалы, а художники-реставраторы из Санкт-Петербургской академии Штиглица укрепили сохранившиеся росписи.
Нескромно скажу: я очень горжусь тем, что нам удалось реализовать амбициозный проект и сделать консервационную кровлю. По сути, это должна быть временная кровля, просто навес, защищающий здание от осадков. Мы понимали, что быстро найти средства на полноценную реставрацию будет сложно, поэтому спроектировали консервационную крышу так, чтобы она хотя бы по силуэту напоминала историческую. Главки там сейчас нет за ненадобностью, но кровлю мы сделали четырехскатной, под углом 45 градусов, со ступенями, чтобы здание выглядело эстетично. И самое главное: внутри храма нет частокола из подпирающих стоек, как обычно делают при консервации. Мы рассчитали все буквально впритык, чтобы в церкви можно было проводить службы и беспрепятственно рассматривать интерьер.
Кроме визуальной части, была проведена важнейшая научная работа. В весеннюю экспедицию в начале 2025 года волонтерами приехали двое потрясающих художников-реставраторов из Петербурга — Михаил Рогозный и Инга Будниченко. Они вышли на наш проект благодаря Андрею Борисовичу и безвозмездно включились в работу, потому что даже на расстоянии почувствовали уникальную ценность этого места. Приехав, они были поражены: здесь сохранились росписи сразу двух исторических периодов. Мы пообщались с коллегами — архитекторами и искусствоведами — и поняли, что деревянных храмов с уцелевшей настенной росписью по всему интерьеру в России осталось критически мало. На Севере из-за климата стены вообще не расписывали. В Самарской области этот храм — единственный в своем роде. Раньше казалось: «Ну, стоит старая деревянная церквушка, жалко ее». А теперь мы понимаем подлинную уникальность. Да, она построена по образцовому проекту своего времени, но детали и особенно росписи делают ее неповторимой. Ведь роспись прямо по дереву — огромная редкость. Как и роспись по штукатурке. А здесь в одном комплексе сочетаются оба этих приема, выполненные в разных стилях и в разные периоды.
Мы активно привлекали внимание научного сообщества к Павловке. Рассказывали о храме на конференции по деревянному зодчеству в Москве, доложили о ходе работ на конференции в академии Штиглица в Петербурге. Наш объект везде вызывал искреннее удивление. Фактически мы верифицировали его ценность, опубликовали научную статью в петербургском сборнике. Нам действительно нужно менять отношение к таким местам. Это ценнейшее достояние, которое должно объединять людей в желании его сохранить.
В июле намечается очередная экспедиция, я тоже туда поеду. Мы планируем завершить противоаварийные работы: поправим шатер, сделаем обвязку колокольни, закрепим стойки. На этом консервационный этап, надеюсь, будет закончен. Дальше предстоит сложнейшая и очень объемная научно-исследовательская работа. Нужно понять, как в комплексе укрепить и сохранить роспись по дереву и по штукатурке. Это тяжелый, кропотливый труд. И кто знает, сколько открытий нас еще ждет.
Вот буквально недавно я заезжал в Павловку по делам и случайно нашел куски холщовых обоев. Мы даже не догадывались, что они там были! В деревянных церквях раньше часто обивали стены холстом и расписывали его масляными красками — как обои в богатых домах начала XIX века. Оказалось, в Павловке холстом было обито «небо» (так называют потолок храма!).
А где именно вы их нашли?
Я залез под кровлю, чтобы рассмотреть следы утраченного иконостаса — мы очень хотим восстановить его в историческом виде, а зацепок не хватает. Поиск деталей — это каждый раз настоящий детектив. Когда самого предмета нет, ты ищешь его контуры по косвенным уликам: следам грибка, плесени или потекам воды, которым иконостас мешал протекать. Я осматривал балки и на диагональных связях вдруг заметил остатки холста. Спустился, покопался в куче обломков рухнувшего потолка — и действительно, там лежали уцелевшие фрагменты этих холщовых обоев! Реставраторы невероятно обрадовались этой находке. Представляете, дерево пролежало под дождями и снегом, а холст с краской выжил! Уверен, пока будем заниматься научной работой, мы откроем еще немало тайн. Храм в Павловке — это неисчерпаемый источник для изучения. Внимание к нему привлечено, консервация завершается, и это огромный прогресс, учитывая, что все работы делаются исключительно силами волонтеров на благотворительных началах.
Каков план дальнейших работ? Какие этапы вы наметили для себя на будущее?
Запустить туда профессиональных художников-реставраторов. Благодаря консервации мы обеспечили конструктивную безопасность здания и возможность нахождения людей внутри. И теперь, когда противоаварийные работы завершены, можно переходить к научно-исследовательскому этапу. Нужно зафиксировать и законсервировать уцелевшие росписи, детально изучить их и только потом приступать к полноценной реставрации.
Беспокоюсь за колокольню. Что будет с ней?
Сделаем шатер и будем завершать этап консервации. До начала экспедиции к нам должен приехать уникальный человек — Андрей Владимирович Шатровский — профессиональный промышленный альпинист-высотник, который в последнее время активно помогает нам как волонтер. Если бы не он, все мои чертежи и рисунки так и остались бы просто бумажками. Андрей Владимирович технологически выстроил весь процесс: и выпрямление колокольни, и возведение новой кровли.
Почему храм сейчас закрыт? Это связано с процессом консервации?
Любой подобный объект должен быть закрыт от посторонних, это нормальная практика безопасности. Держать там постоянную охрану у нас нет возможности, а внутри лежат инструменты и ценные материалы. К тому же оставлять объект абсолютно открытым просто опасно. Там уникальные росписи — вдруг кто-то захочет отковырять кусочек на память! Поэтому двери заперты, но если кто-то хочет приехать — можно в любой момент позвонить Степанычу или отцу Сергию, они откроют храм и все покажут.
На самом деле, службы здесь уже проводятся. Например, 12 июля мы приглашаем всех в Павловку: там пройдет литургия в честь праздника Петра и Павла. У храма будет знаменательная дата — 160-летие. Наша июльская экспедиция завершится как раз этой праздничной службой, ожидается много гостей. Самое главное для храма — снова вдохнуть в него жизнь.
«И ты в любом случае останешься виноват. Не сделаешь этого — будешь виноват. Сделаешь — тоже найдутся недовольные»
Вы изучили этот храм буквально вдоль и поперек. Было ли какое-то наблюдение или открытие, которое заставило вас подумать: «Вот умели же раньше строить, раньше было лучше»?
Конечно, было. Но должен сказать, что в XIX веке нередко крыши строили ужасно — поэтому многие из них со временем рухнули. Так что присказка «раньше было лучше» в этом контексте очень спорная. Вот если мы возьмем XVII–XVIII века — там действительно строили надежно, те конструкции стоят до сих пор. А в XIX веке принимались весьма спорные инженерные решения, я бы сейчас так точно проектировать не стал. Нескромно, может быть, звучит, но факт остается фактом: кровля в Павловке обрушилась. При этом все эти старые постройки прекрасны своей «неправильностью». Они кривые, живые, в них нет заводской индустриальной симметрии. Храм уникален своими неровностями, шероховатостями и обстоятельствами, в которых он возводился.
Это и есть то настоящее, в которое влюбляешься и чем любуешься. Даже если что-то сделано специфически или с ошибками — это все равно сделано с душой. Поэтому я бы не сказал, что раньше строили лучше. Раньше строили просто по-настоящему.
Как изменилось ваше личное отношение к реставрации за эти полтора года работы в Павловке?
Пропала студенческая романтика. Я очень близко столкнулся с изнанкой этой сферы, с человеческой натурой, и во многом разочаровался. Имею в виду не саму реставрацию, а скорее людей вокруг нее. Но это нормально: жизнь должна была в какой-то момент дать мне по носу. И лучше, чтобы это случилось пораньше.
Реставрация — это всегда арена человеческих искушений, амбиций и бесконечных пороков. Без этого, увы, не обходится ни один проект. С одной стороны, наша работа — это источник чего-то истинного и светлого, а с другой — средоточие огромного количества проблем. Порой совершенно глупых, на которые просто обидно тратить драгоценное время.
Знаете, здесь снова хочется сослаться на врачей. Они часто стоят перед тяжелым выбором: ампутировать ногу или нет. К моему огромному сожалению, в своей работе я сталкиваюсь с подобным выбором гораздо чаще, чем мне бы хотелось. И ты в любом случае останешься виноват. Не сделаешь этого — будешь виноват. Сделаешь — тоже найдутся недовольные. Наверное, кто-то знает или чувствует лучше меня, но выбор в итоге делать тебе. И в своей искренности и правоте можешь быть уверен только ты сам, все остальные все равно будут критиковать.
А где проходит эта тонкая грань между «ампутацией» и сохранением? В вашем случае «ампутация» — это полная замена исторического материала на новый?
Скорее, это радикальные конструктивные решения вроде полной переборки здания, где вынуждено теряется часть подлинного материала. А сохранение — это бережная консервация. Но состояние памятника иногда бывает настолько запущенным, что если не остановить разрушение радикально, как гангрену, то спасать потом будет просто нечего. Легкий выбор далеко не всегда правильный.
Можно, конечно, откреститься и сказать: «Давайте мы тут подмажем, там подлатаем». Но ты понимаешь, что следующие поколения реставраторов на этом объекте уже ничего сделать не смогут. Это гадкий выбор, и я никому не желаю сталкиваться с ним в жизни. Жестокая реальность такова: большинству памятников архитектуры на хорошую реставрацию — даже не с точки зрения профессиональной этики, а с точки зрения банальных финансов! — просто никогда не хватит денег. И тебе приходится мыслить не категориями Кижей или других объектов ЮНЕСКО, а исходить из того, что есть в наличии. Это настоящая полевая хирургия: у тебя в руках только скальпель, пила и никакой анестезии. Что будешь делать? Приходится спасать. Реставрация в провинции иногда превращается именно в принятие таких сиюминутных, тяжелых решений.
Вы сказали, что реставрация обнажает пороки общества. Неужели волонтерский проект «Том Сойер Фест» тоже с этим сталкивается?
Я очень люблю и уважаю «Том Сойер Фест», считаю ребят своими друзьями. И этот проект действительно обнажает человеческие пороки — со стороны общества.
Нам всем иногда психологически тяжело оттого, что кто-то рядом оказывается лучше нас. Существует определенная категория «неравнодушных» людей, которые сами никогда ничего полезного не сделают, но везде оставят свое исключительно ценное мнение.
Мне зачастую больно на это смотреть. Сам я с такими критиками стараюсь не общаться, я ведь со стороны проектирования нахожусь. А вот ребята-волонтеры постоянно работают на острие общественного мнения и принимают на себя удар. И когда я вижу, с какими недоразумениями им приходится сталкиваться, то испытываю глубокое разочарование в людях. «Том Сойер Фест» — это одно из лучших явлений, случившихся с нами за последнее время, и всероссийский масштаб они приобрели абсолютно заслуженно.
Недочеты есть везде. Я в любом своем старом проекте могу найти массу ошибок. Но мы люди: у кого-то не хватает времени, у кого-то финансов, у кого-то — опыта, как у меня когда-то. Никто не рождается готовым мастером. Я тоже совершал ошибки и сегодня к некоторым вещам подошел бы совсем с другой стороны. Но здесь есть один важнейший показатель — подходил ли человек к делу со всей сознательностью и совестливостью. А недочеты будут всегда, это естественный процесс.
Даниил, о чем вы мечтаете?
Может быть, я потом пожалею об этом ответе... Но я мечтаю о том, чтобы жизнь позволяла мне как можно дольше жить именно так, как я живу сейчас.
Текст: Ксения Возгорькова
Фото: Андрей Сапрыкин
Комментарии (0)