Идеолог «Том Сойер Феста» и экс-директор музея Алабина сделал это красиво — перепридумал, разработал, запустил (и неоднократно провел!) новую авторскую иммерсивную экскурсию «Пережить девяностый». Этот год Андрей Кочетков выбрал ключевым неспроста: именно в 1990-м в Куйбышеве открыли Ленинский мемориал — здание, в котором сейчас и располагается музей. Экскурсия стала своеобразным миксом из исторических фактов, личных историй и культурных элементов — музыкального сопровождения и видеоряда. Кстати, в работе над проектом приняли участие не только сотрудники музея, но и самарские музыканты.
«Одно дело, когда историю пересказывает по бумажке посторонний человек, и совсем другое — когда ты делишься чем-то личным»
Андрей, вас все знают как главного идеолога «Том Сойер Феста». И вдруг — экскурсия по девяностым. Почему вы выбрали именно это время?
Профессиональным экскурсоводом я никогда не был! Но когда появился «Том Сойер Фест», в город стало приезжать очень много гостей из разных регионов России — архитекторов, урбанистов, журналистов... Я постоянно водил их по городу и показывал им локальные достопримечательности. А музейные экскурсии логически вытекли из того, что я возглавил музей Алабина.
Почему вообще возникла тема именно 1990 года? У здания, где сейчас находится музей, довольно сложная судьба: оно открылось 19 апреля 1990 года и почти сразу как будто потеряло свой первоначальный смысл — всего через полтора года распался Советский Союз. И здание начали использовать самым разным образом. Уже в том же девяностом году там прошла выставка Ильи Глазунова — художника, который был максимально далек от ленинизма.
Что еще находилось в этом здании в разное время?
Там вовсю торговали и бытовой техникой, и компакт-дисками, и даже обувью — все это было похоже на мини-рынок! Потом сюда переехал краеведческий музей, у которого на тот момент особо не было средств на создание новой внятной экспозиции. В итоге получились странные, хаотичные наслоения на интерьеры бывшего Ленинского мемориала. Так что тема девяностых очень знаковая для этого места!
И почему, собственно, родилась эта экскурсия? Мне очень хотелось изменить оптику горожан и их взгляд на само здание музея — большую архитектуру, зрелый советский модернизм, над которым работали ведущие специалисты: главным архитектором был москвич Евгений Розанов, а с нашей стороны в работе участвовал главный архитектор Куйбышева Алексей Моргун.
И, кстати, это последнее крупное общественное здание, построенное в советскую эпоху. В каком-то смысле — архитектурный финал целого этапа развития страны. Но у горожан к нему до сих пор неоднозначное отношение: многим оно кажется непонятным, пыльным, с неоднозначным назначением. Мне хотелось донести мысль, что мы имеем дело с масштабной архитектурой, со знаковым продуктом своей эпохи. Об этом важно говорить. И хотя здание официально не признано объектом культурного наследия, если какое-то сооружение позднего советского периода в городе и достойно статуса памятника, то это, в первую очередь, оно.
Как подбирались локации в музее под каждый период девяностого года?
Когда ты почти пять лет ежедневно находишься в одном здании, начинаешь буквально его чувствовать! Такая масштабная архитектура тебя захватывает. Ежедневно проходя под 19-метровым портретом Ленина, все равно не перестаешь удивляться, становишься в каком-то смысле «рабом лампы» этого места. Маршрут строился просто: мне были доступны все ходы и выходы, и я придумал необычную, нелинейную «змейку».
Не каждый директор музея будет сам проводить экскурсию, это скорее исключение из правил. Не было ли у вас идеи передать эту миссию кураторам или другим музейным сотрудникам? Почему для вас было важно вести ее самому?
Тут сошлись два фактора. Во-первых, действительно, одной из моих важных миссий было поменять оптику восприятия этого здания у горожан. А хочешь сделать хорошо — сделай сам. Во-вторых, обе созданные нами экскурсии про девяностые годы (которые не повторяют друг друга!) завязаны в том числе на моих личных воспоминаниях. Я один из немногих людей в музее, кто застал те самые полтора года перед распадом СССР и лично участвовал в приеме детей в октябрята прямо в этих стенах. Мне кажется, здесь была важна именно личная память, живые эмоции. Одно дело, когда историю пересказывает по бумажке посторонний человек, и совсем другое — когда ты делишься чем-то личным.
«К нам приходили совершенно разные люди, и выводы после экскурсии они делали противоположные: от «никогда больше это не должно повториться» до «это было лучшее время моей жизни»
Почему был выбран формат соединения экскурсионной программы с музыкальным сопровождением? В чем суперсила этих двух форматов?
Во-первых, я думал, что если делаю экскурсию сам, мне нужно опереться на свои личные суперспособности. А поскольку я десять лет был директором музыкального фестиваля, у меня очень много друзей (и отлично налаженные контакты!) в этой сфере. Музыка — это то, в чем я хорошо разбираюсь, и люди из этой сферы меня прекрасно понимают. Поэтому у нас получился концептуальный тандем с Димой Дмитриевым: мы вместе придумывали, куда расставить какие песни. С одной стороны, опирались на мои воспоминания, чтобы музыка гармонично сочеталась с текстом. С другой стороны, Дима выстраивал музыкальную драматургию: какая песня должна идти в определенный момент. Тут уже сработал его концертный опыт — он точно знал, где нужно «грянуть», а где, наоборот, поставить что-то томительное и тихое.
Какой самой необычной обратной связью делились посетители?
Дело в том, что когда экскурсий стало много, у нас получился своего рода конвейер, и, к сожалению, мы не могли долго общаться с людьми после завершения программы. Но на первых порах мы старались собирать обратную связь от тех посетителей, у которых сохранились собственные воспоминания. Кстати, интересно, что приходили как совсем молодые люди, которые не застали ту эпоху и смотрели на нее как на историю, так и те, кто все прекрасно помнит. Вот они и делились с нами удивительными сюжетами! Например, вспоминали времена, когда деньги обесценились, купить на них что-то было нереально. Но была водка по талонам: рассказывали, сколько бутылок нужно было отдать, чтобы тебе залили два куба бетона. «Беленькая» тогда реально служила твердой валютой! Или приходили люди, которые активно участвовали в торговой и культурной жизни города — привозили, например, импортное белье в Куйбышев.
Был ли негатив после посещения экскурсии? Делились ли какими-то моментами, которые, может быть, не докрутили или, наоборот, сильно романтизировали?
Мне кажется, все вышло достаточно взвешенно. Мы очень старались сделать историю неоднородной. К нам приходили совершенно разные люди, и выводы после экскурсии они делали противоположные: от «никогда больше это не должно повториться» до «это было лучшее время моей жизни». Это говорит о том, что мы, как и полагается музейной, научной институции, смогли выдержать баланс. Были единичные негативные отклики — например, что в программе многовато «шуток-прибауток». Но мне кажется, только так и нужно рассказывать историю, чтобы она была интересна широкому кругу людей, а не только узким специалистам.
«В целом девяностые — это скорее какое-то общее ощущение, чем набор конкретных случаев»
Насколько помню, в 1990-м вам было 10 лет. Какие воспоминания у вас связаны с этим временем?
Как раз тогда я перешел в другую школу, поэтому более-менее помню конкретные события. Отчетливо зафиксировал момент, когда вдруг стал председателем совета отряда в новой школе. Мы как раз участвовали в этой церемонии принятия в октябрята в Ленинском мемориале. И это, конечно, символизирует ту эпоху: переводится какой-то непонятный мальчик из другой школы, у которого в дневнике тройки, и вдруг становится председателем совета отряда — на высшей, можно сказать, идеологической должности в классе. Видимо, у других особого желания этим заниматься не было.
В большей степени я, конечно, помню события 1991 года: как военная техника ехала по Молодогвардейской улице, приезд Ельцина... А в целом девяностые — это скорее какое-то общее ощущение, чем набор конкретных случаев.
Есть ли какая-то вещь из начала девяностых, по которой вы больше всего скучаете? То, что сегодня уже можно назвать историческим артефактом.
Да, кстати, в этом году «Ночь музеев» во многом была посвящена тому, что девяностые и нулевые годы уже достойны музеефикации. Простые бытовые вещи уходят из повседневности и становятся музейными экспонатами. Но если говорить о том, по чему я скучаю... Наверное, скорее по людям. По моей бабушке, с которой я провел большую часть того времени.
Если бы мы сейчас перенеслись в 1990–1991 годы и у нас была возможность зайти в продуктовый магазин или ларек, за каким бы одним продуктом из того времени вы бы вернулись?
Да их особо-то и не было. Я помню эти пустые полки с березовым соком и морской капустой, гнилую, сильно пахнущую картошку в овощных отделах. Ну, молоко еще было в стеклянных бутылках с крышечками из фольги...
А если расширить временные рамки до конца девяностых?
Вот, кстати, уходящая эпоха прямо на наших глазах — консервированные кальмары в жестяных банках. Сейчас они продаются совсем в других формах. А тогда мне это очень нравилось, особенно с учетом того, что их было практически невозможно достать.
«В наше не самое простое время любая возможность собраться вместе и пережить общие эмоции — это уже терапия»
Вы вскользь упомянули аудиторию: на экскурсии приходили и те, кто вообще не застал начало 90-х, и те, кто прожил это время. На кого изначально был рассчитан проект? На зумеров, бумеров, альф — на все поколения сразу? Кто эти люди?
Мы не целились в какую-то конкретную аудиторию, когда создавали этот проект. Нам хотелось говорить с максимально широким кругом людей — в том числе о ценности самого здания музея. Наверное, это была наша основная миссия.
Просто в какой-то момент сошлись сразу несколько факторов. С одной стороны, я почувствовал, что действительно хорошо понимаю и чувствую это здание. Чтобы прийти к этому, в нем нужно буквально пожить — все-таки это больше 12 000 квадратных метров. Я к тому моменту облазил его целиком, даже поднимался на самую вершину треугольного светового фонаря на крыше. С другой стороны, как раз в это время (когда мы создавали первую экскурсию) вышел сериал «Слово пацана». Мы поняли: сейчас идеальный момент, чтобы начать рассказывать нашу историю. Общественный фокус сместился на эту эпоху, а у нас как раз есть такой прекрасный «артефакт», как само здание музея.
Как вы думаете, почему нынешним зумерам настолько близка и интересна тема 90-х? Почему к ней постоянно возвращаются люди, которые родились уже в нулевые и никогда не жили в ту эпоху?
Мне кажется, это естественный волнообразный интерес к стилю, моде и эпохе прошлого. Как только мы ушли от традиционного общества, где веками ничего не менялось, пошли эти вибрации. Например, в те же 90-е многих очень интересовали 60-е: время хиппи и группы The Beatles. Сейчас, видимо, пришла следующая волна.
Хотя мне, конечно, удивительно на это смотреть. Недавно мы ехали в Волгограде в электричке, и там сидели трое парней — видимо, добирались на репетицию с инструментами, в футболках и с нашивками разных групп. И это были абсолютно те же группы, атрибутику которых мы с друзьями носили на себе 30 лет назад!
А еще мне кажется, что стриминговые сервисы в принципе изменили наше восприятие времени и культуры. В моем детстве ты покупал кассету или CD и старался искать какую-то новую музыку. А сейчас у тебя есть безграничный доступ ко всему мировому наследию. Ты можешь в любой момент заинтересоваться французской музыкой 30-х годов, слушать ее сколько угодно и быстро стать в ней профи. Раньше такой возможности просто не было, и это сильно поменяло отношение к разным стилям и эпохам.
Правда, у этой медали есть и обратная сторона. Когда раньше ты покупал пластинку за большие деньги и с первого раза «не въезжал» в нее, ты все равно слушал ее еще пять-семь раз. Если это была сложная музыка, ты честно пытался понять, что хотел сказать автор. А со стримингом ты просто переключишь трек через четыре секунды. И, возможно, пропустишь величайшее произведение, которое больше никогда не услышишь.
Нулевые годы уже можно считать такой же знаковой эпохой для нашего поколения, как и девяностые? Планируете ли вы продолжение проекта?
Конечно, нулевые войдут в моду, они уже вовсю туда входят. О нулевых, на самом деле, начали тосковать почти сразу — «вернуть 2007-й» требовали чуть ли не в 2008 году. Сделать продолжение про эту эпоху вполне реально, сама технология создания такой программы нам ясна. Вопрос в другом: зачем? Важно, чтобы это было глубокое художественное высказывание, а не просто увеселение или попытка заработать на ностальгии. Ностальгия — это отличный инструмент, когда ты хочешь донести до аудитории важную мысль, а не когда ты просто продаешь ее ради продажи.
Можно ли сказать, что ваш формат экскурсий в стенах музея Алабина — это своего рода психотерапия для тех, кто на них приходит?
Мне кажется, в наше не самое простое время любая возможность собраться вместе и пережить общие эмоции — это уже терапия. И создавать такие поводы для общества сегодня действительно очень важно.
Какие вопросы вам задают чаще всего? На экскурсии, где была я, группа оказалась довольно скромной, вопросов почти не было. Мне стало интересно: о чем чаще всего спрашивают люди, которые проходят этот путь вместе с вами?
Да вот, кстати, вопросов действительно задают мало.
Как думаете, почему?
Мне кажется, дело в том, что экскурсия построена очень драматургично. Люди проживают этот путь не как набор отдельных точек, о которых мы просто рассказываем, а как целостный сюжет со своими драматическими поворотами. В финале это эмоционально ошарашивает людей — они выходят с ощущением, будто только что посмотрели сильное кино.
Бывают ли слезы?
Бывают, обычно в самом конце.
Помню, что в самом конце наливают березовый сок…
Дело тут не в соке. Музыка — это особый медиум, который проникает глубоко в душу. А когда песни накладываются на исторический контекст, это дает мощный эмоциональный эффект. На второй экскурсии люди, может, и не плачут, но выходят абсолютно ошарашенными на финальной песне. Никто не ожидает, что в конце произойдет такой поворот.
«Казалось бы, массовая бытовая вещь, но она настолько бесследно ушла из обихода, что ее теперь не найти»
Когда вы готовились к проведению экскурсии, поиски каких артефактов дались вам тяжелее всего?
У нас произошла интересная история с продуктовыми талонами. Мы не хотели брать оригиналы из фондов музея, чтобы случайно не помять и не повредить их во время экскурсий. На самых первых показах талонов у нас не было, но потом они чудесным образом обнаружились прямо в здании музея, в куче старого хлама. Это был бытовой мусор той эпохи, который выкидывали в 90-е. И среди него лежали талоны, которые в итоге стали экспонатами. Они просто пылились где-то глубоко в складских помещениях!
А что за история с журналом «Работница», о котором вы рассказываете на экскурсии?
Некоторые вещи я просто покупал на «Авито». Конечно, их можно найти в библиотеках, но чтобы не повредить архивные экземпляры в ходе постоянных экскурсий, я решил купить собственный оригинал «Работницы». И когда я искал выпуски именно за 1990 год, оказалось, что у большинства продаваемых журналов вырезана или отсутствует страница с выкройками! В то время это была самая ходовая вещь, которая передавалась из рук в руки, — с одеждой в стране были проблемы, и все шили сами. Пришлось изрядно попотеть!
А есть что-то, что так и не удалось найти?
Мне кажется, такие вещи мы ищем до сих пор. Вот пример, косвенно связанный с историей: у моего ребенка есть современный водяной бластер, но дети почему-то все равно делают брызгалки своими руками — из обычных пластиковых баклажек. Даже имея крутые покупные игрушки, они воспроизводят этот опыт, у них работает какая-то «память материала». Зачем они это делают, я не знаю, но у них это считается крутым.
Я подумал, что было бы классно рассказать на экскурсии про брызгалки нашего детства. И вспомнил, что самой лучшей основой для брызгалки была бутылочка от шампуня «Селена», который делали у нас на Куйбышевской парфюмерной фабрике. Этот шампунь продавался миллионными тиражами, он был в каждом доме. Но я не смог найти эту бутылку ни на «Авито», ни на «Мешке» — да вообще нигде! Казалось бы, массовая бытовая вещь, но она настолько бесследно ушла из обихода, что ее теперь не найти.
Насколько я помню, после того как вы покинули пост директора музея Алабина, вы провели еще несколько экскурсий. Одно другому не противоречит? Как вы сейчас взаимодействуете с музеем?
Сейчас я работаю главным научным сотрудником музея. Это было решение нового директора, Ирины Свиридовой. Изначально я не хотел как-то вмешиваться в жизнь институции после ухода с поста директора, боялся оттягивать на себя внимание. Но у меня есть накопленный багаж знаний, понимание проектов, и я могу делать для музея что-то полезное. Ирина сказала, что ей будет абсолютно комфортно и классно, если я продолжу сотрудничать с музеем и делать для него новые проекты.
«За это время я успел побыть с семьей и детьми. В какой-то степени даже заново с ними познакомился»
Когда я узнала, что вы уходите с поста директора, решила узнать, что будете делать дальше. И вы написали: «Сейчас я смотрю, как Волга очищается ото льда»...
У меня накопилось три месяца отпуска, который я наконец решил отгулять. За это время я успел побыть с семьей и детьми. В какой-то степени даже заново с ними познакомился, потому что раньше видел их гораздо реже, чем сейчас.
Удалось и попутешествовать — и по работе, и просто с близкими людьми. У меня получилось посетить 18 городов! Там встречался с людьми, которые делают различные культурные проекты. Мне очень хотелось вживую понять, как сегодня, в 2026 году, устроена социокультурная жизнь в российской провинции.
В каких именно городах вы побывали?
Смоленск, Коломна, Тобольск, Тюмень, Вольск… Надо сказать, меня совершенно поразил Тобольск. Это одно из самых необычных и красивых мест, где я вообще когда-либо бывал — город с богатейшей историей. Очень здорово, что сейчас у нас с ним есть прямое авиасообщение: два часа — и вы на месте.
А как вам, кстати, Тюмень?
По Тюмени сразу видно, что это быстрорастущий и богатый город. Он очень причесанный и прилизанный — у меня сложилось впечатление, что это такая «Москва на три четверти». Почти все исторические дома, которые мы там встречали, отреставрированы. А все не отреставрированные — снесены: на их месте зачастую можно встретить некачественную архитектуру. И именно поэтому там сложно найти какой-то внятный, живой кусок исторической среды, чтобы почувствовать дух прошлого. Это, пожалуй, минус.
Я правильно понимаю, что вы сейчас активно возвращаетесь в «Том Сойер Фест»?
Точно не знаю. Я бы хотел заниматься проектами, связанными с культурой и наследием, тем более я всегда был рядом с этими темами. Но готового ответа у меня пока нет. Какие-то проекты наклевываются, но говорить о них рано. К тому же я все-таки остаюсь в музее как научный сотрудник и, надеюсь, продолжу создавать для него новые проекты.
Чего сейчас не хватает «Том Сойер Фесту»?
Наверное, не мне рассуждать о том, что именно просело. Наоборот, очень здорово, что есть столько людей, которые продолжают развивать проект и все делают сами. Недавно я ездил в Омск на всероссийский съезд «Том Сойер Феста». Удалось повидаться с людьми, понять, что происходит в разных регионах, какие сейчас тренды. Главная общая проблема — стремительно сокращается количество исторического жилого фонда. По всей стране идет массовое расселение, и в некоторых городах ребятам уже просто не хватает полноценных домов, которыми они могли бы заниматься. При этом многие переключаются на работу с деталями: реставрируют историческую декоративную скульптуру, наличники. Так что заняться всегда есть чем.
Но лично про себя я пока не определился, насколько я сейчас нужен проекту. Тут включается своего рода синдром самозванца: если движение вполне успешно существует без меня и с моим нынешним уровнем погружения, значит, система работает. Мне кажется, сейчас «Том Сойер Фесту» нужно больше концептуализировать свою работу. Меньше идти по накатанной, чаще останавливаться, рефлексировать, формулировать глубокие смыслы и двигаться к ним.
Текст: Ксения Возгорькова
Фото: Андрей Сапрыкин
Тотал-лук: HENDERSON
Комментарии (0)