«Кто-то скажет — мазохизм. Но только не я. Даже 30 концертов в месяц — меня бы не измучили»: гранд-пианист Илья Папоян — об удовольствии на сцене, Юнге, влюбленности и астрологии

«С маэстро Гергиевым ничего не страшно»

Вы дебютировали с сольным концертом в 13 лет. Два года назад открыли сезон в Большом зале филармонии. И вот из молодого и блестящего музыканта становитесь заслуженным грандом больших сцен: стоячие овации, шесть бисов. Теперь с вас больше спрос?

Этого спроса не должно и не может быть. Мы обсуждаем неосязаемое: музыка — это не спорт, а концерт — не про счет, сколько ты забил.

Кажется, что пианист Папоян играет повсюду, от Мариинского театра и Московской консерватории до зала «Зарядье» и гастролей по всей России. Вы случайно не перебарщиваете — с таким количеством концертов?

Кто-то скажет — мазохизм. Но только не я. Тут у меня все работает наоборот (не так, как в теории) — чем больше концертов, тем мне проще. Даже 30 концертов в месяц — меня бы не измучили. Да, сейчас я учу больше музыкального текста, чем когда-либо, но мне нравится. Правда, бывает, график сбивается и приходится учить по ночам. Но на игру это, к счастью, не влияет. А вот переживаний добавляет. Тут злюсь только на себя — сам виноват, надо было лучше рассчитать время.

Где ваш предел, вы уже выяснили?

Я думаю, предела нет. Ну, или правильнее сказать, мой предел — в физическом пределе.

Представьте ситуацию: Валерий Абисалович Гергиев предлагает вам через два дня выйти с ним на сцену с незнакомой для вас программой и без репетиций. Рискнете?

С маэстро Гергиевым — ничего не страшно. Недавно мы вместе выступали, и я позволил себе сказать Валерию Абисаловичу, — абсолютно искренне! — что от него идет особая энергия: такая, что, играя с ним, ты выдаешь лучшую версию себя. Как-то Валерий Абисалович к этому располагает. Вот просто своим присутствием. И в этом он уникален — я таких людей больше не встречал.

А в какие моменты вы чувствуете: вот прямо сейчас через вас проходит жизнь. Бывает такое?

Только на сцене. И это прекрасно — и мучительно.

Муки и радости, как у Микеланджело? Объясните!

Выступление уже идет к финалу, и у тебя возникает максимально наполненное, приподнятое состояние — не знаю, как его назвать, да и не думаю, что как-то стоит его называть. Оно прекрасно. Но в этот же самый миг ты понимаешь: через пару минут концерт закончится. Ты не можешь играть вечно — сейчас ты вернешься обратно в жизнь. И это мучительно.

Мучительно само переключение — из состояния, когда через вас проходит музыка, в состояние вне сцены?

Даже осознание этого переключения! Возможно, в этом есть и детская эмоция: ты взял гидроцикл в аренду на два часа, и вот они подходят к концу. Обидно! Но на концерте эмоция гораздо сильнее: тут не просто обидно, тут по-настоящему НЕПРИЯТНО. Но это, наверное, не для печати.

Это почему? В этом же и есть смысл интервью.

Я думаю, не все поймут, что я хотел сказать. Это звучит красиво и романтично. Но на мой взгляд — даже слишком, похоже на показуху: вот я какой — на сцене живу, а от обычной жизни устал. Многие могут не поверить в подлинность чувств. Скажи кто-то моего возраста нечто подобное, и я решил бы, что это больше для красивого образа несчастного рыцаря.

Обесцениваете?

Это попытка честности. Когда слишком «красиво», я начинаю сомневаться.

Я просто обожаю эти ваши моменты, когда еще минуту назад вы звучали на свои 25, но тут раз — и включаются мои любимые 67. В своей автобиографии «Воспоминания, сновидения, размышления» Карл Густав Юнг рассказывает, как в довольно раннем возрасте обнаружил внутри себя часть, значительно старше своих юношеских лет. Что скажете, сколько Папоянов скрывается внутри вас?

Честно говоря, у меня действительно недавно появилось ощущение сходное тому, что описывает Юнг. Есть как будто как минимум два меня: один выдерживает марафоны по три концерта подряд, другой катается сутки напролет на самокате и гидроцикле, и даже не сразу вспомнит, что у него вчера был концерт. Очень уж кардинальная разница между мной тем и мной этим.

А в чем, по-вашему, эта разница?

Один наш с вами общий знакомый часто мне говорит: «В твоем возрасте ты просто не можешь знать то, что слышно в твоей игре». И да, я понимаю, о чем он — и понимаю, что это «знание» у меня действительно есть, непонятно откуда. При этом я осознаю, что мой интеллект не то что не догоняет это знание, он следует этому знанию. И видимо, я знаю больше, чем осознаю.

Не укачивает от таких переключений? Как вы наладили отношения между собой тем и собой этим?

Я учусь — и сам у себя в том числе. Самогенерация необходима для искусства: все быстро закончится, если ты остановишься, доберешься до своего потолка или что-то собьет тебя с твоего пути.

А вы когда-нибудь видели свой потолок?

Нет. Но я его всегда боялся. И, честно говоря, все-таки непонятно: есть ли у человека потолок? Или он просто пошел не по той дорожке?

Столько всего происходит в вашей жизни. Как вообще у вас сейчас настроение?

Моя жизнь благополучна. Глупо было бы прибедняться. Но вот это чувство во время концерта, что скоро выступление закончится, и сейчас я вернусь в обычную жизнь, начнется опять рутина… Не знаю, мне кажется, в 25 лет такого быть не должно. Это все, что я могу сказать.

«Кажется, Рахманинов — это часть меня»

Мы спросили профессора Сандлера, что он думает о вас как пианисте, и вот что мы услышали: «Несмотря на молодость, Илья — крупная личность в искусстве, зрелый мастер. Кроме того, Илья обладает очень сильным, по-настоящему мужским характером, и его игра при всех тонкостях есть олицетворение мужественности».

Про мужественность впервые слышу — удивлен! Я слышал, как Александр Михайлович говорит, что я всегда играю от первого лица. Этими его словами я горжусь.

Можете объяснить, что Александр Михайлович имеет в виду?

Я не могу говорить сам себе комплименты. Это будет окончанием моей карьеры.

Если есть игра с мужским характером, то есть и с женским, получается?

Возьмем великую пианистку Марту Аргерих — для меня она красивая, эффектная, потрясающая женщина, в игре которой полыхает пламя до небес. Да, в ее игре есть женская интонация. Но такому огню, как у Аргерих, могут позавидовать все, вне зависимости от пола.

А что говорят профессионалы, когда слышат откровенно слабую игру?

Один уважаемый профессор, концертирующий пианист, ныне, к сожалению, уже покойный, кроме своей блестящей игры, славился еще и резкими высказываниями в адрес исполнителей. Как-то он не оценил творчество одного амбициозного пианиста и сказал так: «Ты играешь, как г… руками месишь».

Профессура старой закалки! Эти люди умеют доходчиво объяснить любому его место в википедии. А кто по-вашему лучший пианист всех времен и народов?

Горовиц! Он небожитель. И спросите любого понимающего музыканта, он подтвердит мои слова. Рахманинов — лучший пианист всех времен и народов, кого мы можем услышать в записи. Да, в записях его исполнений есть то, что можно назвать неточностями. Но это не имеет ни-ка-ко-го значения: все равно у Рахманинова — лучшее исполнение. Как-то мы репетировали с одним дирижером, и он спросил: «А тебе вообще нравится, как Рахманинов играет? Мне кажется, он как-то много лажает». Ну что тут скажешь? Мы все ничто по сравнению с Сергеем Васильевичем. Ни-что.

Рахманинов — тот, кто вам наиболее близок?

Бесконечно. Мое любимое сочинение — «Симфонические танцы»: это последнее произведение композитора, и написано оно, к сожалению, только для оркестра. Рахманинов — это сама жизнь, то, что идет от сердца. Он близок мне больше, чем композитор — исполнителю. Я сонастраиваюсь с ним, и он настолько во мне откликается, что кажется: Рахманинов — часть меня. Если бы я писал музыку, я бы хотел передать нечто подобное. Но не смог бы. Гением надо быть.

Но ведь не Рахманиновым единым?

Бах мне близок — чрезвычайно. И с Ференцем Листом у меня тоже есть резонанс, но лишь с отдельными его сочинениями. Например, его «Соната си минор», посвященная Роберту Шуману, — как будто зрачки расширяются от такой музыки. Я как-то играл эту сонату на конкурсе в Испании, и, знаете, действительно куда-то улетел. Выхожу со сцены на свежий воздух, и вижу, извините за пафос, мираж: последние замирающие аккорды сонаты Листа улетают в небо. Туда, куда я их и запускал.

У меня вопрос из зала еще. Когда я бываю на ваших концертах, я часто становлюсь свидетелем дуэнде — того, что испанцы, и в том числе поэт Лорка, называют сошествием духа во время танца или исполнения музыки, иррациональной силой, которая заставляет художника и зрителя переживать катарсис.

Дуэнде! В этом и есть смысл выхода на сцену.

Да, но нам, в зале, интересно, как дуэнде ощущается музыкантом?

Что сказать — это большое счастье. Но любые описания — мол, я выхожу в другое пространство — будут излишне конкретными. Есть мнение, что ты должен играть сердцем — и все сложится. Но твое мастерство растет, и становится ясно: дело не в этом. У меня достаточно опыта наблюдений за своими выступлениями — как бы со стороны. И если вы спрашиваете про это пресловутое дуэнде, обычно я понимаю: было, не было или было так, как мало когда было. Дуэнде, как вы говорите, — это то, что приходит само. А значит, если оно приходит само, ты этим не особо управляешь. Ты можешь этому содействовать, это провоцировать, как-то пытаться ключи подбирать. Но если кто-то свыше лишит тебя этого, ничего ты поделать не сможешь. И, наверное, прежде имея такой потенциал обращения наверх и вдруг перестав обладать такой возможностью, ты станешь такой Малефисентой, которой крылья обрезали. Тем самым падшим ангелом.

И что дальше?

Честно? Я не знаю, как быть после этого.

«Мне либо никак, либо довести до победного конца»

Ваши поклонники знают: у пианиста Папояна есть фирменные концертные жесты. Например, вы показываете публике два или три пальца: это значит вы вышли на второй или третий бис. Четыре, пять, но, как правило, шесть бисов, да? Было?

Было.

А еще все обожают, как в финале концерта, с последней нотой, ваша рука взмывает над клавишами, выше головы — и на какой-то момент, прежде чем опуститься, замирает в воздухе.

Это естественное движение — искусственно, для пущего эффекта, я бы так сделать не смог, даже если бы захотел. У меня этот жест в детстве появился — когда я только начинал играть. И мне еще тогда говорили: «Видно, что у тебя этот жест не наработан!»

Ну и все в курсе: если Папоян закрыл крышку рояля, то всё, седьмого биса не будет.

А вот крышка — это фишка Горовица. Все думают, что моя, потому что сейчас так никто больше не делает. Но нет, это великий пианист Владимир Самойлович Горовиц.

Пишут, Горовиц панически боялся сцены. Рахманинов недолюбливал контакт с публикой. Бах же, напротив, любил выступать, и делал это то в лютеранских соборах, то в княжеских дворцах, то в городской кофейне Циммермана. А вам где нравится выступать?

Мне кажется, лучшие мои выступления проходят в камерных залах. Первым формат Klavierabend ввел Ференц Лист — сольный концерт пианиста для широкой аудитории впервые прозвучал в 1839 году во дворце князя Голицына в Риме. И конечно, я играю на больших площадках, важных для карьеры.

Но был ведь и формат Шопена, современника Листа: салонный, камерный концерт подразумевал сбор в узком кругу.

Мне это близко! Недавно я исполнял клавирные концерты Баха на рояле XIX века Erard в московской «Галерее НИКО». Там не было пафоса — пафоса знаменитого зала, пафоса сольного концерта. Мне очень понравилось. Представьте: оркестр «Академия русской музыки» играл на жильных струнах. А жилы постоянно ползут из строя, так что после каждого концерта музыкантам необходимо было перенастраиваться по несколько минут. Сначала я напрягся, но почувствовал одобрительную реакцию публики — а в «Галерею НИКО» приходят те, кто знает, куда они идут, — и расслабился. Пока жилы настраивались, люди разговаривали, и даже во весь голос. А когда мы были готовы играть — наступала идеальная тишина.

Музыкант вообще получает удовольствие на сцене?

Еще в детстве я сделал вот какое открытие: если я эмоционально люблю некое произведение, например, трагичное, и у меня даже слеза наворачивается, когда я его играю, то те, кто его слушают, не почувствуют вообще ничего. Ты думаешь: ну я же максимально все передал, я даже прослезился! Но — не работает. Почему? Возможно, потому что ты слишком увлекся самим собой — и наслаждался собой же. И вкладывал — в себя. Вместо того, чтобы отдавать слушателям. Нужно просто это любить, этим жить, но — не получать удовольствие.

Не получать удовольствие? Или наслаждаться процессом, но не собой?

Я даже на гидроцикле получаю удовольствие не от езды, а от того, как я, извиняюсь, круто умею ездить. У меня натура такая, я такой — в любом деле. И если представить, что у меня что-то там, допустим, не получилось, мне это не даст покоя. Я не буду ни есть, ни спать, но вскоре я буду делать это так четко, что все скажут: а так можно вообще? И вот так у меня во всем. Мне либо никак, либо довести до победного конца. И да, я понимаю, что у этой медали две стороны. Но это вот моя особенность.

Мстислав Ростропович говорил: «Музыка — это исцеление. Это моя стихия». А для вас, получается, исцеляющая стихия — это вдобавок к концертам Рахманинова самокат и гидроцикл?

Да, это мой способ отдыха, перезагрузка. А намыв с видом на Вантовый мост и побережье Финского залива, где проходила наша съемка для ТОП50 Собака.ru этого года, — мои заветные места.

Удается перезагрузиться?

Как-то стоял на берегу Финского залива. Было зябко, и я смотрел за горизонт. Густо пахло водорослями. В этот момент я почувствовал, что моя душа начала дышать. Как будто до этого она затекла, а тут — раздышалась.

«Водолей не спорит, он знает, что прав? Верно»

У пианиста Папояна неистовый фандом. Мягкие игрушки вам уже поклонницы дарили?

Дарили пару раз.

Удивлена. Если увидите огромного плюшевого медведя, который идет к вам по проходу Большого зала филармонии, заберете?

Заберу. Я как-то пошутил, что цветы — завянут (хотя я очень люблю цветы, их аромат дома), а вот сладости — хороший подарок. С тех пор у меня дома после каждого концерта – хоть кондитерскую лавку открывай. Приятно!

На форумах классической музыки я увидела, как ваши поклонники обсуждают ваш астрологический профиль. И спорят, точно ли вы классический Водолей. Раз уж они сами заговорили о классике, думаю, не было еще ни одного интервью с классическим музыкантом, в котором бы обсуждался его гороскоп. Давайте устроим шоу «Натальная карта» у нас дома.

Яна, только потому, что Собака.ru сделала со мной первое большое интервью.

Итак, подтвердите или опровергните: Водолей не опаздывает. Водолей живет в другом времени.

Я опаздываю.

Сейчас точно будет про вас. Водолей не спорит. Водолей уже знает, что прав.

Верно.

Водолей не игнорирует сообщения. Водолей прочитал, подумал, забыл, вспомнил через неделю, ответил «Ха- ха» на вопрос «Ты где?». Было?

Было. И часто, к сожалению.

Вот еще: Водолей не ходит на вечеринки. Ходит, но разговаривает с котом хозяев. Кот интереснее.

Ну, это я в детстве, сто процентов. Внешне все поменялось — я вполне могу поддерживать коммуникацию, общаться. Но внутри все то же самое.

Водолей не ведет соцсети.

Свои страницы я веду сам. Группы — нет.

Водолей не влюбляется, Водолей заинтересовывается. На время, пока не заинтересовался чем-то другим или кем-то, или идеей, или опытом.

Не знаю. Отчасти да. Это слишком тонко.

То есть мы можем все-таки сказать, что Водолей влюбляется, да?

Можем. К сожалению, да.

Это как это — к сожалению?

Я увлекаюсь — и это сильно мешает. Цветаева очень точно описала это состояние как какую-то стихию: plus fort que моі. Гениально. Я недавно прочел у нее эти слова, и был поражен: насколько же это применимо ко мне! Стихия сносит все: и в том числе влияет на дело, которым я занят. Все мои чувства, мысли отдаются влюбленности, распыляются и уводят от дела.

И что, в вашей жизни еще не было любви?

Влюбленность, увлечение — сильное, слабое, бешеное — все было. А любовь? Мы с вами обсуждали: я либо полностью равнодушен, либо отдаюсь чувству полностью. И да, было как-то, что я действительно отдался чувству полностью. Может, это и была любовь.

Текст: Яна Милорадовская

Фото: Василий Швецов

Продюсер: Дарья Венгерская

Стиль: Вадим Дуров

Визаж и волосы: Мария Швец

Ассистенты продюсера: Алина Чиркова, Анастасия Гашкова

Ассистент стилиста: Ралина Хуснутдинова

Свет: Равиль Исламов, Павел Знаменский Octa Light

Ретушь: Анастасия Билык