Борис Кириков: «Петербург не умеет ценить авангард и промышленную архитектуру»

книги

Блестящий знаток города провел сплошную атрибуцию исторической застройки Петербурга и систематизировал сведения о 1500 зодчих. Очередным хитом Бориса Михайловича стала книга «Архитектура петербургского модерна. Общественные здания», ставшая продолжением его бестселлера «Архитектура петербургского модерна. Особняки и доходные дома» и вышедшая в издательстве «Коло».

  • Джинсы Billionaire, галстук и шарф Tom Ford (все —ДЛТ), ботинки Chippewa Boots (Renegade Store)

Вы можете об этом даже не догадываться, но для целого поколения блогеров, поклоняющихся Петербургу, являетесь своего рода верховным жрецом этого культа — они выросли на ваших книгах. А как вы пришли к решению атрибутировать абсолютно все здания в границах города 1917 года?

Это довольно длинная история. Не совсем понятно, на какой почве, но интерес к архитектуре проснулся у меня еще в шестом классе, когда я уже знал наизусть все постройки Кваренги и Росси, проводил в школе викторины по истории городских достопримечательностей. И, надо сказать, мои одноклассники спорили между собой, какой собор выше — Исаакиевский или Петропавловский. Так что я был не одинок в этом интересе. Я записался в библиотеку Академии художеств, где годами штудировал дореволюционные подшивки журнала «Зодчий». Но мне, помимо книжных знаний, было любопытно обходить город — дом за домом, двор за двором, лестницу за лестницей. Правда!

Я это сделал в жизни несколько раз, но впервые еще в пору учебы в школе: купил карту Ленинграда, которую постепенно закрашивал квартал за кварталом по мере пешего изучения, а на библиографических карточках записывал этажность и стиль домов. Мои родители были от этого очень далеки — отец был инженером-связистом, мама работала в издательстве «Детгиз», — но они никогда не оказывали на меня давления ни в плане интересов или выбора профессии, ни впоследствии в плане выбора жен, у них всегда была позитивная установка на поддержку всех моих начинаний. После окончания кафедры истории искусств исторического факультета ЛГУ я попал в Музей истории города в Петропавловской крепости, где взял себе тему для изучения — «История архитектуры Петербурга конца XIX — начала ХХ века», которая с тех пор за мной и числилась. Но на самом деле мне был интересен каждый дом, вне зависимости от времени его постройки, и у меня возникла мысль: «А хорошо бы знать даты возведения и архитекторов всех зданий города».

Я имел возможность работать в архиве и постепенно установил авторов всех сколько-нибудь интересных сооружений, а дальше возникла необходимость определить создателей «рядовой застройки», которая в городе превалирует. И тут у нас в музее появился Абрам Маркович Гинзбург — лауреат Ленинской премии и кавалер ордена Ленина за создание ракетной техники, который, выйдя на пенсию, решил переехать из Харькова в Ленинград. Свободного времени и желания у него хватало, и под моим руководством за несколько лет он нашел в архивах и своей рукой переписал на бланках формата А5 сведения об архитекторах всех домов в границах Петрограда 1917 года, составив картотеку из десятков тысяч единиц — она и сейчас хранится у меня дома.

Параллельно эта работа велась и сотрудниками ГИОП, но они не всегда правильно читали подписи архитекторов, в результате чего Ипполит Претро превращался у них в Петрова, Евгений Эдель — в Еремеева, а граф Константин де Рошефор — в Григория Зубошорова. А Гинзбург как никто владел этим языком, уйдя в дело расшифровки с головой. Всю эту работу мы с Абрамом Марковичем делали на чистом энтузиазме — он выполнял ее совершенно бесплатно, и у меня она никогда не стояла в плане научной деятельности. Когда цензура перестала лютовать, а страна начала выходить из постперестроечного кризиса, в 1996 году мне удалось издать справочник «Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX — начала XX века», в котором, помимо перечня большинства сооружений, приводятся краткие биографические сведения о полутора тысячах петербургских архитекторов и строителей, работавших в 1840–1910-х годах. Конкуренты и недоброжелатели, конечно же, стали считать в нем ошибки — их там множество, но мы же прошли по целине. Часто в делах, которые мы с Гинзбургом заказывали в архиве, не расписался ни один исследователь — мы были первыми, кто вообще взял их в руки.

Сейчас ведь любой, кто хочет узнать о том или ином доме, находит в интернете именно данные из этого справочника?

Да, информация из него легла в основу сайта Citywalls и ему подобных. Авторское право у нас в стране не работает, к этому я привык: сведения из нашего справочника используются всеми пишущими о городе авторами и, как правило, без ссылок на первоисточник. На том же Citywalls такие ссылки даются под номером 99 — меня иногда так и подмывает позвонить им и спросить, почему же мы у них оказались номер 99, а не номер 1? Те, кто обладает профессиональной этикой, ссылаются, находят и исправляют ошибки.


Смольный монастырь и Адмиралтейство для меня – это два безусловных шедевра

Вы написали множество книг, но наибольшую популярность приобрели работы о петербургском модерне. Во времена вашей молодости архитектура этого периода не особенно ценилась. Почему вы ею увлеклись?

Это тоже длинная история. Действительно, крупнейшие советские историки архитектуры Игорь Бартенев и Владимир Пилявский утверждали, как все их коллеги того поколения, что эклектика — это упадок, модерн — что-то вычурное, а великой в Петербурге была эпоха классицизма, да еще во времена барокко встречались выдающиеся памятники. Отчасти мы обязаны таким отношением мирискусникам, которые считали, что русский стиль нарушает целостность архитектуры Петербурга, — особенно они ополчились на Спас на Крови, который освятили только в 1907 году, когда он выглядел уже архаичным анахронизмом на фоне того, что тогда строилось. Современники писали, что это абсолютно безобразное со­оружение, которое потомки обязательно снесут. Не снесли — храм спасли только мозаики Васнецова и Нестерова, на которые не поднималась рука. В юности я твердо усвоил, что деградация архитектуры началась в середине XIX века, с Андрея Штакен­шнейдера и Константина Тона, но почему-то, выходя из дома 82 на Невском, где вырос, все равно ждал встречи с Московским вокзалом.

Еще на первом курсе истфака я увлекся архитектурой малых городов России, особенно Владимира и Суздаля. Уже думал, что о них и буду писать курсовую работу, как вдруг понял, что можно совместить интерес к древнерусскому зодчеству и к Петербургу: архитектор Мариан Перетяткович в 1910 году в самом конце Английской набережной построил храм Спаса на Водах. Снесенный большевиками в 1932 году, он представлял собой копию Дмитриевского собора во Владимире. Так я решил углубиться одновременно в историю золотого века русской архитектуры, двенадцатого, и написать о Перетятковиче, о котором тогда вообще никто ничего не знал. А я как раз много слышал о нем от дедушки: Константин Иванович Кириков был инженером-строителем и очень добросовестным чертежником, в молодости работал с крупнейшими архитекторами начала ХХ века, и особенно плотно с Марианом Перетятковичем.

  • Особняк инженера Сергея Чаева

  • Храм Спаса на Водах

  • Здание 2-го Дома городских учреждений

В частности, они строили вместе 2-й Дом городских учреждений на Кронверкском проспекте, 49, где потом разместился ИТМО, в котором до самого выхода на пенсию преподавал мой отец. Дедушка, правда, не понимал, что такое история архитектуры: «Что ты, Боря, все по Перетятковича спрашиваешь, он что, кормит тебя?!» Готовясь к курсовой работе о храме Спаса на Водах и творчестве его создателя, я исписал четыре общие тетради — как об одном объекте можно столько написать, я сейчас не понимаю. Заведующий нашей кафедрой, директор Института археологии Михаил Константинович Каргер, который искренне считал, что закат русской архитектуры начался в 1237 году (год нашествия Батыя на Русь. — Прим. ред.), после чего она больше не поднялась с колен, говорил мне: «Борис, ваш Перетяткович — типичный недотяткович. Вы же вроде бы не такой глупый, зачем же занимаетесь этой ерундой?» Но Перетяткович в итоге стал нашим «семейным архитектором» — с этого момента я застрял в архитектуре модерна и шире, Серебряного века. На свое 25-летие я сочинил шуточный стишок:

«Твой прах, Марьян Марьянович, нетлен,
Кормилась вся семья у этих стен:
Мой дед за неплохую мзду чертил шаблоны,
и весьма красиво,
Отец преподает в ЛИТМО,
чтобы иметь одежду и еду,
и сыну дать на пиво.
А коли так,
и здесь кормилась вся моя родня,
Я тоже не дурак, корми,
Марьян Марьяныч, и меня».

Я много занимался неоклассикой, диплом написал по творчеству Александра Дмитриева, автора интерьеров особняка Кшесинской и проекта Училищного дома имени Петра I (Нахимовского училища). Что же касается книг о модерне, то в 1990-е мне предложили сделать развлекательную и довольно поверхностную книгу «100 памятников модерна в Петербурге». С нее все и началось.

В какой-то момент ко мне пришел Антон Викторович Вознесенский, возглавляющий издательство «Коло», — по его инициативе я подготовил к 2003 году книгу «Архитектура петербургского модерна. Особняки и доходные дома», выдержавшую с тех пор в том же макете и в той же редакции шесть переизданий. Я все время предлагаю ее усовершенствовать: можно было бы добавить чертежи, планы в разрезе. А вот работой «Архитектура петербургского модерна. Общественные здания. Книга первая» я доволен — считаю, что она сделана на приличном уровне. Эти книги действительно раскупаются — я в этом не виноват, ничего для этого не делаю!

Да они просто изумительны: написаны и глубоко, со знанием материала, и в то же время великолепным языком, который так редко встречается в научных трудах.

Я слышал много отзывов, но больше всего мне понравились слова профессора Владимира Григорьевича Лисовского, который сказал, что мои книги о зданиях в стиле модерн хорошо бы давать всем студентам-искусствоведам первых курсов в качестве учебного пособия по тому, как надо писать об архитектуре. И добавил, что вообще-то никто не сможет написать так же. (Смеется.)

А когда выйдет вторая часть этой книги?

Я сейчас уже делаю чистовую правку на стадии верстки.

Тринадцать лет вы были заместителем председателя КГИОП — чего удалось достичь за эти годы?

Мое увлеченное изучение эпохи модерна не прошло зря — мы поставили под охрану многие сотни памятников. В 1993 году, когда я в КГИОП еще не работал, но был приглашен туда в качестве эксперта, мы составили первоочередной список таких зданий — представьте себе, до этого не состояли под охраной дом компании «Зингер», ДЛТ, Елисеевский магазин, Витебский вокзал, Мариинский театр. Это был первый важный шаг — триста объектов. А все ценное, что туда не попало, мы внесли в список вновь выявленных объектов, который тогдашний председатель КГИОП Никита Игоревич Явейн сумел протолкнуть в 2001 году.

Но еще остались здания, нуждающиеся в охране?

У нас не умеют ценить авангард и промышленную архитектуру — самые беззащитные части нашего наследия. Их значимость не понимают даже на уровне руководства города — я своими ушами слышал, как Анатолий Собчак предлагал снести все заводы конца XIX — начала XX века, да и Валентина Матвиенко высказывалась в том же духе. Надо обязательно брать под охрану здания мясокомбината на Московском шоссе по проекту Ноя Троцкого, ТЮЗ, Финляндский вокзал, аэропорт Пулково и Морской вокзал — это выдающиеся сооружения по многим параметрам. Наших так называемых градо­защитников это почему-то не волнует.

Какие архитектурные памятники города вы считаете наиболее интересными?

Смольный монастырь и Адмиралтейство — для меня это два безусловных шедевра, находящихся на уровне Эвереста относительно всех остальных. И чудовищно, что город потерял Смольный монастырь, который теперь застроен со всех сторон. Но до меня никто толком не описывал особняк Чаева на улице Рентгена, шедевр модерна — в нем гениально воплощена концепция диагональной пространственной оси, на которую нанизаны три цилиндра. Нигде в Европе я ничего подобного не видел. Я очень любил Каменный остров и часть Крестовского до того, как там все изуродовали в 1970-е годы, построив правительственные резиденции К-2, К-4, К-5, Свердловскую больницу, — в итоге в этом заповеднике архитектуры модерна уцелела в лучшем случае четверть от множества особняков. Однако самое интересное — это сам город. Вот иду я по улицам с коллегами, веду с ними разговор и ловлю себя на том, что при этом только я один смотрю на фасады. Хотя, казалось бы, чего на них смотреть, я там все окна пересчитал еще пятьдесят лет назад. А все равно смотрю.


Борис Кириков является автором книг «Архитектурные памятники Петербурга», «Дом компании „Зингер“», «Архитектура ленинградского авангарда», «Петербург немецких архитекторов: от барокко до авангарда», «Александр Дмитриев. Архитектор первой половины XX века», «Невский проспект. Дом за домом», «Архитектор Карл Шмидт» (часть из них написана в соавторстве), а также книг об архитектуре Новгорода, Углича, Кашина. Одноклассник Бориса Михайловича, художник и номинант премии «ТОП 50» 2014 года Юрий Александров долгие годы публи- ковал в детском журнале «Костер» серию комиксов «Однажды Борька Кириков», которую в этом году планируется выпустить отдельной книгой. Борис Кириков — лауреат Анциферовской премии за вклад в петербурговедение. Его жена, Маргарита Штиглиц — крупнейший специалист по промышленной архитектуре Петербурга, старшая дочь Ольга — архитекторреставратор кафедрального собора в Лозанне, младшая дочь Анна — PR-директор ЦВЗ «Манеж».

МЕСТО СЪЕМКИ

Витебский вокзал
Загородный пр., 52

Витебский (бывший Царскосельский) вокзал был построен в 1900–1904 годах по проекту архитектора Станислава Бржозовского и, по мнению Б. М. Кирикова, является энциклопедией стиля модерн. Бывший зал ожидания для пассажиров I и II классов называют Картинным залом — по циклу живописных полотен, посвященных истории старейшей железной дороги России.

 Текст: Виталий Котов

Фото: Валентин Блох 

Стиль: Елена Яковель

Ассистент стилиста: Дарья Сенчугова

Визаж и прическа: Наталья Воскобойник

Благодарим администрацию Витебского вокзала (ОАО «РЖД») за помощь в организации съемки

andrey,
Комментарии

Наши проекты