Стихия звука

Лука, с чего начался ваш путь в музыке и почему вы выбрали именно орган?

Я родился в Ленинграде в 1985 году, мой папа абхаз, и детство я провел в Абхазии: сначала в Ткуарчале, затем в Пицунде. В шесть лет меня отдали в музыкальную школу по классу фортепиано, но началась вой­на, и занятия прекратились. Вернулся к музыке я только в тринадцать лет — захотелось осуществить детскую мечту. Пришел в музыкальную школу в Пицунде, чтобы научиться играть для себя. Мне очень повезло с педагогом Светланой Петровной Завилейской: она сумела настолько меня увлечь, что я стал заниматься гораздо больше, чем требовалось любителю. Потом были музыкальное училище, осознание, что музыка станет профессией, и уже значительно позже — орган.

То есть он изначально в ваши планы не входил?

Совсем нет. Моей базой было фортепиано. Но музыкальная школа находилась рядом с Пицундским храмом: ворота открыты, звучит орган, и мы его слышим. Сначала меня заинтересовал даже не столько звук, сколько сам механизм. Те же клавиши, но внутри огромное количество деревянных и металлических деталей, труб, рычагов, сложнейшая система. Было мальчишеское любопытство: что это за машина, которая издает такие звуки? А затем сработало сочетание инструмента и акустики собора. Здесь звук обволакивает тебя со всех сторон — где бы ты ни сидел, ты буквально купаешься в нем.

В какой момент интерес превратился в профессию?

Когда я поступил в Российскую академию музыки имени Гнесиных, то приехал туда как пианист, а орган взял факультативно. За год мы добились хороших результатов, и Александр Фисейский предложил мне поступать на кафедру органа. С этого времени началась моя активная жизнь с инструментом. Во время учебы мы знакомились с разными органными школами, ездили на мастер-­классы в Германию, Францию, Нидерланды. Для органиста это принципиально важно: двух одинаковых органов практически нет.

Чем они так сильно отличаются друг от друга?

У фортепиано принцип всегда один: молоточек ударяет по струне. Рояли разных фирм отличаются, но сущность инструмента сохраняется. Орган же зависит от страны, эпохи, школы, набора регистров, количества мануалов, конструкции и акустики пространства. Немецкий, французский, итальянский органы имеют совершенно разные характеры. Чтобы исполнить музыку определенной эпохи на современном инструменте, нужно знать, как она звучала на историческом органе, и приблизиться к этому звучанию с помощью тембров и регистров.

Орган часто называют мистическим инструментом. Вы чувствуете эту мистику?

Безусловно. Первые прообразы органов использовались вовсе не в церкви, а, например, сопровождали гладиаторские бои. Они выглядели иначе, звучали резко и грубо. Позже орган вошел в церковную традицию, и его звук стали связывать с космическим мирозданием, иными сферами, голосом Бога. Композиторы тоже вкладывали в музыку тайные смыслы. У Баха существует цифровая и музыкальная символика: определенные мотивы обозначали крест, грехопадение, вознесение. Людям его времени этот язык был понятен. Когда ты знаешь эти символы, погружаешься в первооснову произведения и иначе понимаешь то, о чем играешь.

Кто главный в вашем дуэте: вы или орган?

Исполнитель должен уметь с ним договариваться. Перед концертом на незнакомом инструменте мне требуется три-четыре часа, чтобы найти краски, подобрать тембры, запомнить расположение регистров. Иногда нужен ассистент, который переключает их во время исполнения. Кроме того, приходится договариваться и с пространством. В сухом зале играешь более связно и массивно, чтобы создать ощущение акустики. В гулком соборе, где реверберация может длиться десять секунд, нужна очень четкая артикуляция, иначе все превратится в звуковую кашу. Даже публика меняет пространство: на репетиции зал звучит одним образом, а когда садятся пятьсот человек — совсем другим.

Пицундская публика особенная: сюда приходят и знатоки, и туристы, которые впервые слышат орган. Как вы составляете программу?

Это очень разношерстная аудитория. В одном зале может сидеть музыковед, ребенок и человек, который зашел, потому что его привела жена. Моя задача — чтобы они не ушли разочарованными и чтобы первое знакомство не оттолкнуло их от инструмента. Я видел концерты, где полтора часа звучали только сложные прелюдии и фуги Баха. Исполнение было качественным, но неподготовленные люди вставали и уходили, а две дамы назвали происходящее «изощренной пыткой». Поэтому рядом с серьезными произведениями я включаю узнаваемую классику, обработки, Чайковского, Прокофьева. После масштабной сонаты Мендельсона человеку приятно услышать знакомую музыку, выдохнуть и вновь включиться в концерт.

Вам важно, чтобы слушатель понимал музыку?

Мне важно, чтобы он захотел продолжить знакомство. Люди приходят с разным опытом. Кто-то способен час слушать Баха и получать удовольствие от каждой детали, а кто-то впервые в жизни видит орган. Нельзя требовать от всех одинаковой подготовки. Поэтому я стараюсь показать инструмент с разных сторон. В программе может прозвучать академическая классика, а затем музыка, которую человек узнает с первых нот. Он слышит знакомую тему в новом звучании и начинает понимать, насколько огромны возможности органа.

Где для вас проходит граница между смелой программой и музыкой, которая органу противопоказана?

Для меня главное — качество композиции, формы и драматургии. Я с удовольствием играю музыку Ханса Циммера, Людовико Эйнауди, Филипа Гласса, Джона Уильямса. Это уже современная классика, сделанная на очень высоком уровне. Есть программа с ударником, где звучат Pink Floyd, Scorpions и другие рок-группы. В них интересные гармонии, много инструментальных эпизодов, они прекрасно раскрываются без вокала. Примитивную поп-музыку, построенную на куплетах и нескольких простых гармониях, я играть не стану. Сам факт популярности произведения еще не означает, что оно подходит органу.

Получается, рок органу ближе, чем поп-музыка?

Во многих случаях да. В рок-музыке часто есть развитие, сложная драматургия, объемные инструментальные фрагменты, электронный орган. Все это можно интересно переложить для духового органа. Я выбираю композиции, которые сохраняют глубину и без вокала. Просто взять популярную песню и сыграть ее на органе мне малоинтересно. Должна появиться новая краска, новый смысл.

Есть у вас ритуалы перед концертом?

Главный ритуал — хорошо выспаться. Перед выступлением в любом случае происходит выброс адреналина. После отдыха он стимулирует, в состоянии усталости — подавляет. За три-четыре часа до концерта я стараюсь не есть, в этот день не планирую активных встреч и долгого общения с новыми людьми: все это отнимает силы. Особых суеверий у меня нет. Но правило: сесть на ноты, если они упали, — соблюдаю обязательно! После удачного концерта чувствую прилив энергии. Напряжение отпускает, и появляется ощущение, что можешь еще очень многое.

Вас приглашают выступать в разных странах и городах. Почему вы каждый раз возвращаетесь в Абхазию?

Я здесь вырос, здесь часть моей души. И пицундский орган — мой самый любимый, родной инструмент. Я начал на нем профессиональный путь и знаю все его особенности. С ним мне не нужно долго искать звучание: я понимаю, какой регистр выбрать и как добиться нужной краски. В этом смысле игра здесь даже становится отдыхом. При этом климат для инструмента сложный: море рядом, высокая влажность, зимой холодно, летом жарко. Но орган сделан настолько качественно, что сохранился прекрасно. За ним следят мастера, перед сезоном проводят обслуживание, поэтому он остается в хорошем состоянии.

Что вы чувствуете, когда садитесь за него после гастролей?

Это как возвращение к близкому человеку. На гастролях иногда приходится бороться с инструментом: что-то не работает, какие-то регистры невозможно использовать, акустика сложная. В Пицунде я знаю орган настолько хорошо, что могу сосредоточиться на музыке. У меня были сильнейшие впечатления от органов в европейских соборах, от исторических инструментов, от грандиозной акустики. Но Пицундский орган для меня особенный. С ним связана моя жизнь.

Каким вы хотели бы остаться в памяти слушателей?

Человеком, который открыл орган с другой стороны. Для кого-то — вообще впервые, а для кого-то — заново. Мне часто говорят: «Мы не знали, что орган может издавать такие звуки». После концерта людям вновь хочется слушать, узнавать, возвращаться. Органную музыку многие представляют догматичной и тяжелой, хотя возможности инструмента огромны. Мне важно показать их широкой аудитории и сделать так, чтобы человек вышел из зала с желанием продолжить знакомство, а не с криком «караул!».