Андрей Могучий — Льву Лурье: «Величие артиста в том, что для него нет препятствий»

Про детство в Монголии и первую встречу с Фрейндлих

Андрей, из какой вы семьи?

Мама какое-то время работала юристом, потом посвятила жизнь детям. Папа был врачом во Всемирной организации здравоохранения — это редкий случай и фантастическая судьба по меркам Советского Союза. Они оба много ездили и иногда брали меня с собой.

Вы бывали и на Кубе, и в Монголии?

Да, но я попал на Кубу совсем маленьким. Поразительно, что недавно она стала мне сниться. Появлялось ощущение, будто я подплываю к Гаване на корабле, что-то ищу, бегаю. Я прожил там два года и еще лет пять в Монголии. Потом родители поехали в Индию, а я наотрез отказался — мне все это страшно надоело. Хотелось иметь друзей, учиться в советской школе. Дурак, конечно. Провести три года в Индии было бы благотворно…

107-я школа тоже пошла вам на пользу.

Она удивительная! У нашей семьи странная родословная: к 107-й школе фигурально прикованы дедушка, мама, папа, сестра, я, все мои дети.

Что вы читали и куда ходили в школьные годы?

Большая часть воспоминаний связана с Монголией. Мы жили на улице Сталина, а в конце нее находился клуб Ленина. В нем продавали очень крутые книги. Я читал «Приключения Незнайки и его друзей», «Мореплавания Солнышкина», «Винни-Пуха». В более осознанном возрасте — советские собрания сочинений: «Библиотеку приключений» (серия фантастических книг для подростков. — Прим.ред.), Оноре де Бальзака, Джека Лондона. Все с первого до последнего тома.

Какое кино в то время произвело на вас самое сильное впечатление?

В разговоре с Алисой Бруновной Фрейндлих я однажды вспомнил, что впервые увидел ее в фильме «Тайны железной двери». У героя «Тайн» — мальчика Толи — был коробок с волшебными спичками, и я страшно ему завидовал. Еще помню ленту «Индийские йоги — кто они?» Был страшный мороз, а я почему-то не носил зимнюю обувь, и когда шел обратно с сеанса, заставлял себя не дрожать. Моя мантра в тот момент сработала.

Про преданность театру и спектакль-бэнгер «Лысая невеста»

Как вы начали увлекаться театром?

Это произошло случайно. В 17 лет я играл в волейбол. Мне хотелось попасть в сборную, а в ЛИАПе — Ленинградском институте авиационного приборостроения — была сильная команда. После поступления я оказался в дурной компании: в ней все любили театр и занимались пантомимой. А когда я поехал в стройотряд, меня выпихнули на сцену. Все! Чарующий звук аплодисментов — опасная вещь. За ним последовали КВНы и небольшой театр на факультете.

Тогда у вас был руководитель?

Миша Хейфец, который позже стал драматургом. Он открыл для меня и моих друзей волшебный мир, когда принес напечатанные на машинке произведения Хармса и московских концептуалистов. Позже через него же мы познакомились со Славой Полуниным.

Вы ходили в театры?

Конечно, с первого курса. Я посмотрел все, что было в Театре им. Ленсовета. Билеты мы стреляли на Владимирской, забегая в вагон метро. Надеюсь, никого не обижу, но БДТ я не любил. Мне казалось, там слишком «пыльно». Я все время был недоволен.

А в Москву ездили?

Каждую субботу и воскресенье. Ночью садился в поезд, днем гулял, вечером шел в театр, а потом возвращался. Помню, один раз я стрельнул билет на «Взрослую дочь молодого человека» Анатолия Васильева. Совершенно фантастический спектакль. Васильев был мощным триггером, который на меня повлиял. Все-таки раньше я любил ходить в театр...

Теперь не любите?

Нет.

В 1989-м вы получили театральную студию на Ржевке от ЛИАПа.

Это был авантюристический момент. Я работал художественным руководителем студенческого клуба и, пользуясь служебным положением, получил хозблок рядом с новым общежитием. Мой друг и актер БДТ Юрий Томошевский в то же время сооружал в подвале на Малой Морской «Приют комедианта», и мы с ним обменивались строительными материалами. Года за три мы закончили ремонт, и все первые спектакли «Формального театра» были созданы именно на Ржевке.

Мы принципиально заявляли: «Нам не нужен зритель». Собственно, его и не было. Пять лет у нас ушло только на чтение книги Ежи Гротовского (польский театральный классик. — Прим.ред.). На абзац мы тратили одну-две недели, пока не понимали, что там написано. Каждый день часов по шесть мы разыгрывали импровизации. Фанатическая преданность театру! Для меня это были самые важные годы в профессии.

Потом, в 1999-м, я поставил первый спектакль — «Лысая невеста», и к нам пошел зритель. Театровед Леня Попов написал о «Формальном театре» статью в газете «Смена», и я показал ее маме. Получилось, что все было не зря.

Почему 1990-е — самое счастливое время

Вы бывали в Ленинградском рок-клубе?

Во времена ЛИАПа рок-клуб назывался ЛДХС — Ленинградский дом художественной самодеятельности. По обязанностям я ходил туда и сдавал бумаги. На концерты попадал, но лично познакомился с участниками уже в 1990-е.

Встречались с «Митьками» и «Новыми художниками»?

Тоже позже! В 1994 году «Формальный театр» выгнали с Ржевки, и там сделали казино или видеоклуб. Мы начали скитаться: сначала жили на Пушкинской, 10, потом нас приютил «Балтийский дом». Его директор, Анатолий Константинов, разрешил нам устроить фестиваль свободных искусств. Три дня и ночи он шел нон-стоп и стал последней точкой в петербургском андеграунде 1980-х. Я реанимировал «Лысую невесту», Сережа Курехин поставил спектакль «Колобок», ночные концерты курировал журналист Алик Кан, а кинопрограмму — критик Анжелика Артюх. Тимур Новиков отвечал за выставки, речники (художественное объединение «Клуб речников». — Прим. ред.) организовали инсталляцию. «Балтийский дом» превратился в Мекку, где были все: и художник Кирилл Миллер, и «Митьки».

А потом «Формальный театр» стал гастролировать и объездил всю Европу. Не было ни денег, ни еды. Бывало, приедем на пафосный фестиваль в Копенгагене и ждем, когда дело дойдет до самолета, потому что там нас кормили. Это были самые счастливые времена в моей жизни: свобода, надежда, перспективы, немыслимые встречи, фантастические впечатления. Сейчас, кажется, в Европе тоже уже все умерло — повтор на повторе, и театральная повестка стала грустной. Но, наверное, дело в моей старости. В 1990-е мне было 30-40 лет — самое время авантюризма.

То, что я видел у вас, — отчасти цирковое, непохожее на обычный театр, полифоническое зрелище. Откуда и когда это появилось?

Я увлекался Всеволодом Мейерхольдом, Александром Таировым. Михаилом Чеховым, Евгением Вахтанговым. Вообще русский авангард 1920-х — мощное топливо для всего ХХ века. Когда в 1980-1990-е, вдруг стало возможно ставить все, я и многие другие ринулись в драматургию абсурда. Поколение, в котором я вырос, базировалось на ней. Ионеско и прочие абсурдисты, впрочем, считали идолом Чехова.

Вы не ставили Антона Павловича?

У меня был спектакль, который назывался «Люди, львы, орлы и куропатки», но самого Чехова не ставил. Почему? Наверное, я просто боюсь. Во-первых, я видел несколько совершенно гениальных постановок. После Персиваля, Марталера и Някрошюса я не вижу смысла вступать в соревнование. Во-вторых, сейчас мы со студентами (в РГИСИ. — Прим.ред.) уже третий год разбираем «Чайку», и все никак не можем это сделать. Она до такой степени неуловима! Есть фантастическое количество вариантов, как можно ее поставить. Пока что у меня нет однозначного ощущения: «Нужно вот так». Я решил не портить пьесы, лучше их читать.

Про работу с Гергиевым и Шнуровым

Когда кончились 1990-е, вы перешли на большие сцены?

Самое важное, что произошло — приглашение в Александринский театр. Там был замечательный директор Георгий Сащенко. Я предложил ему поставить «Петербург» Андрея Белого, и он с удовольствием согласился. Сразу после этого театр ушел на ремонт, и мы играли спектакль во дворе Инженерного замка. Странные условия. Почти как у Гротовского: «Путешествие в сторону театра». Я не понимал, как артисты Александринки, которые привыкли к теплым стенам гримерки, бархату и золоту, вдруг окажутся на улице. Скажу одно: я был не прав. Потом никто не хотел возвращаться на сцену театра.

Это был художественный поход: зрители в кабинках, а артисты — играют сверхкрупные планы, под ливнем и грозой. Я хорошо запомнил Николая Сергеевича Мартона (актер Александринского театра. — Прим.ред.). В «Петербурге» была мизансцена, где он падает, и когда он рухнул лицом в песок, я увидел, какой же он получает кайф.

Кроме этого вы ведь поставили оперу, «Бориса Годунова»?

Да, для Пасхального фестиваля, который организовывал Валерий Гергиев. Действие должно было происходить в историческом месте, на Соборной площади Кремля. Утром небо заволокло тучами, температура упала до шести градусов, пошел дождь, переходящий в снег. Все боялись подойти к Гергиеву и подослали меня сказать, что спектакль отменяется. Я говорю ему: «Ну что?», а он: «Играй!» Я удивился: «Как? А дорогущие струнные?» Выяснилось, что он их отпустил и оставил духовые, хор и рояль. Его мы потом выкинули, потому что инструмент пришел в негодность. Это был чистый акционизм. Люди, по сути, укрощали стихию. Величие артиста как раз в том, что для него нет препятствий.

Еще вы работали со Шнуром. Как вам?

По-разному. Мы делали вместе только небольшие перформансы. Я просил Сережу прочитать лекцию на теософские и эзотерические темы, потому что он учился в Религиозно-философском институте. Еще мы организовывали публичное чтение Льва Толстого, и Сережа декламировал фрагмент из «Войны и мира». Он очень небездарный человек.

Небездарный.

Да, умный парень. Однажды к нам приезжал Медведев, и Сережа позвонил мне, потому что увидел в Фонтанке боевых водолазов. Он спросил: «Ты что устроил?», на что получил ответ: «Не знаю, это не я». 

Почему Петербург невозможен без Москвы

Давайте перейдем к грустной временности. Что представляет собой культура Петербурга в 2020-х?

Я уже упоминал «Колобка» Сережи Курехина. Чудесный спектакль, в котором он собрал Баширова, Пригова, Новикова, Юфита. Так вот, перформанс начинался с того, что Курехин выходил на сцену с двумя чемоданами и говорил: «Вроде все как всегда, а что-то ушло». Так же и сейчас. Я много работаю с режиссерской молодежью, и наш педагог очень правильно сказал про них: «Новые вялые». Они очень долго думают, а наша профессия связана с быстрой и жесткой практикой. Надо сказать, что они прекрасные, талантливые, умные и начитанные, но пока что это не прорывается в работу.

В то же время книжные магазины и выставки забиты, на спектакли не попасть.

У меня-то много претензий к режиссерскому цеху! Зрительский интерес фантастический. Иногда, мне кажется, незаслуженный. По-моему, он мешает. Если постановка востребована, человек, который занимается билетами, вздувает на нее цены, и в зале собирается уже совсем не та публика, которую я иногда хотел бы видеть.

Ну хорошо, а молодые актеры есть?

Много талантливых! Но им вообще не надо думать, поэтому они оперативно вписываются в любую движуху. С режиссерами сложнее. Например, я сейчас занимаюсь школой «Традиционной режиссуры». Туда подали заявки 350 человек, но среди них нет открытий, драйва и преодоления границ.

Слушайте, вы сами целых пять лет читали Гротовского.

А кто им мешает?

Может, кто-то так же сейчас сидит в Шушарах.

Возможно. Уверен, что мы нафиг не нужны людям, которые в Шушарах. Они сами себе режиссеры.

В чем различие между двумя крыльями, на которых летит метафизическая Россия: между Москвой и Петербургом?

Я принадлежу Петербургу. В нем родился я, мои мама, папа, дедушка, бабушка и много кто прапра. Я не мыслю себя вне этого города и болотной воды. В Москве мне неуютно, и я всячески стараюсь там не работать. Не знаю почему. Можно сказать «суета», но это будут общие слова. Есть что-то более серьезное, стоящее за этимологией этих городов. Но если бы не было Москвы, не было бы и Петербурга, и наоборот.

Было бы только Тосно.

Или Бологое! Тимур Новиков как-то сказал про Петербург: «Здесь я генерал». В Москве очень много всего: людей, проектов, событий. Наш размеренный мозг не может и не хочет их умещать.

Два последних вопроса нам прислали зрители. Есть ли у вас желание попробовать себя в других жанрах? 

Я делал оперу, балет, цирк. Занимался перформансом, уличным и драматическим театром. Кино мне интересно, но с ним пока не складывается. Сейчас я страшно подвинулся на взаимодействии искусства и науки. Так сложилось, что меня позвали в МФТИ, и два крутых парня рассказывали мне, чего хотят и что делают. Такой энергии и горящих глаз я давно не видел. Там нет «новых вялых».

Как сохранить свежесть мысли при нарастающем информационном шуме?

Я надеюсь на молодую кровь. Правда, студенты — сейчас мое главное дело.