«В 40 лет я поняла: начинаешь бежать на месте — организм ленится. Нужен внутренний апгрейд!»: Лиза Боярская — о муках моносцены и удовольствии от страха

Вы недавно пошли учиться. В режиссерскую мастерскую. В онлайн-киношколу «Сеанс». Почему именно сейчас? Зачем?

Откуда вы знаете? Я же никому об этом не рассказывала. Только мужу, лучшей подруге и родителям. Еще слишком рано предполагать, что я смогу пройти этот путь до конца. Это как с курением. Если человек говорит «я бросаю», ты спрашиваешь: сколько не куришь? Два дня. Ну понятно. А вот если полтора года — это уже серьезно. Сейчас идет только третий месяц учебы. Впереди три года. Говорить хоть о каких-то промежуточных достижениях можно минимум через год. Почему пошла учиться в «Сеанс»? Во-первых, там совершенно выдающиеся педагоги по всем дисциплинам, а во‑вторых, если выражаться современным языком, мне хочется внутреннего апгрейда. В декабре мне исполнилось сорок лет. И в своей профессии я уже достаточно много сделала. Мне, конечно, колоссально повезло работать в Малом драматическом театре, с первого шага в профессии я рядом с Львом Абрамовичем Додиным. Если начну перечислять роли, которые мне довелось сыграть, — это репертуар, о котором можно только мечтать: Шекспир, Чехов, Шиллер, Абрамов, Достоевский. Я за это абсолютно искренне благодарна мастеру. Кроме того, мне посчастливилось поработать в Театре наций, где были «Дядя Ваня» и «Иванов». Кама Гинкас позвал в «Леди Макбет нашего уезда», который я до сих пор играю.

Но хочется апгрейд?

Хочется узнавать, размышлять, ставить перед собой задачи, которые для меня сложны. Пробовать то, чего я никогда не делала. Врачи постоянно повышают квалификацию: появляются новые технологии, аппараты, лекарства. Если стоять на месте, выпадешь из современной медицины. У артистов, мне кажется, есть такая опасная манера: получил диплом — и готов. «Берите меня, я прекрасен, у меня красный диплом». Но это так не работает. Часто все строится на опыте, опыте, опыте. А потом даже этот опыт может стать минусом.

Каким образом?

Потому что начинаешь бежать на месте. Ты уже прекрасно знаешь свои сильные стороны, знаешь, что действует на зрителя, за что тебя берут режиссеры. Ты знаешь, как работает твой инструмент, и выдаешь это за секунду. И тут организм начинает лениться: зачем делать что-то новое, если я уже умею хорошо делать это, это и это? И вот тогда начинается бег на месте.

Для меня это самое страшное. Я не могу себе такое позволить. Когда я стала понимать, что приближаюсь к такому моменту, решила, что надо срочно что-то делать, чем-то себя обогащать. Я начала ходить на разные курсы. Ходила, например, на тренинги, по методу Мейснера. Я ходила на мастер­-класс по клоунаде… Меня же чаще всего используют как драматическую актрису, это моя сильная сторона, и это мне легче дается. А на том мастер­-классе мне было стыдно, неловко, я понимала, что неуклюжая, совсем не смешная. Но мне нравилось преодолевать. Это что-то новое.

Почему вы пошли именно в режиссерскую мастерскую?

Меня об этом спросили на собеседовании с педагогами: ты что, хочешь быть режиссером? Я говорю: не уверена, что хочу быть режиссером, но мне очень интересно, и я очень хочу разобраться в этой профессии. Понять, как работает художник с другой стороны. Что такое быть художником­-артистом, я понимаю. Что такое быть художником-режиссером — пока нет. Мне интересно, как этим языком выразить то, что у тебя болит, нарывает, о чем ты не можешь молчать. Становясь старше, я все больше стираю рамки: режиссер, актер… Даже художник в изобразительном искусстве. Для большого художника — я сейчас говорю не про себя, а про тех, на кого ориентируюсь, — важны смысл и замысел, а не то, какими средствами все сделано. Важно донести до зрителя. Это и есть желаемая цель.

В конце 2025 года вы с режиссером Аллой Дамскер выпустили в Доме Радио моноспектакль о Марине Цветаевой, «137. Сны о страсти и смерти». Как вы оказались в этой истории?

Для меня это был внутренний вызов. Я всегда думала, что быть одной на сцене не очень интересно. То ли дело с партнером: чувствовать друг друга, подхватывать. Это невероятное удовольствие, когда есть хорошие партнеры. Но мне захотелось нового, захотелось себя на что-то провоцировать — на то, что мне неудобно, непонятно, непривычно, что заставит работать новыми рецепторами. Мы с Аллой уже работали вместе. Был спектакль «1926» — история, посвященная переписке Цветаевой с Пастернаком и Рильке. Цветаева всегда была моей внутренней страстью. Ее поэзия для меня настолько совершенна — звуково, смыслово — и настолько непостижима, что каждый раз абсолютное удовольствие в нее внедряться и пытаться постичь.

Когда возникла идея моноспектакля, мы с Аллой стали думать: если это опять Цветаева, то про что это будет? Какой период? Детство? Отношения с матерью? С дочерьми? Эмиграция? Алла нашла материал дела о деятеле советских спецслужб Игнатии Рейссе, который был убит спецгруппой НКВД в Швейцарии. И вот от Рейсса, как ни странно, стала разматываться история про Цветаеву, про эмиграцию, про Константина Родзевича (близкий друг поэта и сотрудника НКВД Сергея Эфрона, мужа Цветаевой, а также герой ее «Поэмы Горы» и «Поэмы Конца», был причастен к операции по устранению Рейсса. — Прим. ред.). Все это выстроилось в историю, которую нам очень захотелось рассказать и прожить.

Кто для вас главная героиня этого спектакля?

Для себя мы решили, что это не Цветаева, а оставшаяся без плоти душа. Это вспышки воспоминаний. И беззащитное существо, которому позволено вспомнить какие-то события из предыдущей жизни. Так возникают вопросы, которые, судя по отзывам, попадают даже в людей, не знакомых с биографией Цветаевой. Помнит ли душа свою жизнь? Все ли можно вспомнить? Уносим ли мы с собой воспоминания? Остаются ли та горечь и то счастье, которые мы пережили, или это уже просто нейтральные картинки, которые потом возникают как дежавю? Вот эти метафизические вопросы возникают и отзываются. А кто-то прожил последние годы не в России, и для них важна история с эмиграцией. Исторический контекст: что было тогда, а что сейчас. Эта многослойность, мне кажется, действует на зрителя. Каждый находит свое. Важно не только, что это судьба Цветаевой, а вообще судьба женщины, рожденной в конкретное время и живущей в конкретную эпоху. 

Спектакль «137. Сны о страсти и смерти» производит еще и впечатление огромного физического труда. Как это — существовать два часа в состоянии натянутой струны?

Сейчас физически уже стало проще. А поначалу да, надо было одолеть. Алла выстроила спектакль с высокой концентрацией напряжения — и от этого ощущения зритель тоже не расслабляется, не растекается по стулу, а находится в абсолютном подключении к тому, что происходит. У меня самая главная мука и задача была такая: как я смогу удержать все это время внимание зрителя? Но на первом прогоне мы поняли, что зритель подключается, почувствовали эту звенящую тишину. Здесь важно держать внимание, потому что история сложно сочинена: как только приходит расслабление, теряется нить. Тем более это метафизика, мы говорим о пространстве души, которая вспоминает обрывки своей жизни.

Что нового вы о себе узнали?

На первых прогонах я по-настоящему осознала, как это прекрасно и надежно — быть в труппе. Особенно в такой труппе, как у Додина. Тебя везде прикрывают, ты в абсолютно безопасной зоне. А тут — ровно наоборот. Мне было безумно страшно. Просто невыносимо. Мой организм сопротивлялся. Чем ближе мы подходили к выпуску, тем чаще я думала: господи, жила же себе спокойно — зачем? Я стала потихоньку расслабляться к четвертому-пятому спектаклю. Поняла, что необязательно все время быть в диком напряжении. Чем увереннее и расслабленнее я буду, тем чище история будет складываться для зрителя. Алла всегда меня очень поддерживает, она мой внутренний партнер и камертон, можно сказать, что каждый спектакль мы проживаем вместе — я на сцене, а она в зале. Сейчас, когда ушло ощущение сверхответственности, я начинаю кайфовать внутри спектакля. А это то, ради чего артисты выходят на сцену. Помимо того что нужно поделиться со зрителем важными мыслями, артисту очень важно получать на сцене удовольствие. Тогда и зрители это чувствуют.

Вы говорите, что вам колоссально повезло с МДТ. А в остальном как у вас с везением? Например, весной вы стали амбассадором ювелирного бренда MIUZ Diamonds.

Сложно сказать. С житейским везением раз на раз не приходится. Обычно я тот человек, перед которым закрывается окошко кассы на обед. Но иногда прямо везет! Мне очень созвучны ценности, которые транслируют MIUZ Diamonds: весенняя коллекция — про резонанс. А что может быть важнее резонанса? Так что я очень рада блистать в украшениях бренда на совершенно замечательной съемке, которая у нас случилась для Собака.ru. А в целом я очень трудолюбива, и поэтому, возможно, какие-то вещи в моей жизни происходили легко, как стечение обстоятельств. Есть артисты-самородки. Люди, которым будто сверху что-то дается. Чего бы ни коснулись — везде божественное провидение. Кажется, ничего не делает человек, а невозможно от него оторваться. Про себя я так не скажу. Точно нет. Конечно, я родилась в актерской семье, многое было заложено в детстве. Я все время ходила на спектакли родителей, смотрела кино, общалась с режиссерами, художниками, операторами, драматургами. Это то, из чего состоит моя душа. Но сказать, что мне с детства говорили «Лизочка будет актрисой» — никогда. Я и сама не собиралась. Как любой ребенок, старающийся сепарироваться от родителей, я обесценивала то, чем они занимались. Но в какой-то момент я стала ловить себя на мысли, что мне это очень нравится, что я все-таки хочу. Наверно, была все-таки какая-то предрасположенность: в актерской профессии обмануть невозможно. Если душа неподвижна, ничего с этим не сделаешь. Но дальше — это трудолюбие, трудолюбие, трудолюбие, постоянное высекание себя из грубого куска породы. Не только самой — разумеется, с педагогами, с Додиным. Учеба, опыт работы с хорошими режиссерами и замечательной драматургией помогли мне сформироваться как актрисе. В шестнадцать лет я ею не была. Во мне были просто зачатки того, что могло бы, если захотеть и потрудиться, развиться.

Как родители отреагировали на решение поступать на актерский факультет?

Они были в шоке и просто сказали: попробуй, если поступишь — хорошо, если нет — в следующем году куда-нибудь еще. Это было очень внезапное решение. Я сначала собиралась в Институт культуры, потом — на журфак, а затем пришла и сказала, что будет театральный. Когда я училась в институте, половина однокурсников практически жила у нас дома. Готовились к экзаменам: приходит человек пятнадцать, родители всех кормили, потом развозили по домам. Они делали всё, чтобы я не отвлекалась от учебы. Мне не нужно было снимать квартиру, готовить еду, стирать. Просто учись, занимайся тем, чем хочешь, ни о чем больше не думай. Просыпаюсь — завтрак, еду на съемки — в чемодан уже все положено. Тогда мне казалось, что так и должно быть. Только став мамой двух детей, понимаю, какая это заслуга родителей.

А что с кино? Вы вот сказали, что в вас видят драматическую актрису, а я перед интервью пересмотрел комедийный сериал «Пьяная фирма». Ужасно втянулся, какая вы там инфернальная…

Мне, конечно, безумно нравится выходить за рамки. Чем ярче, чем эксцентричнее, тем лучше. Режиссера Гришу Константинопольского я за эту роль бесконечно благодарю. Он позвал меня не задумываясь, потому что понимал, что я это могу. Но таких режиссеров, как Гриша, у нас немного. И сейчас, увы, не то время, когда люди готовы выходить за рамки. Слово «рамки» все больше нас настигает. Чтобы запустить проект, нужно столько раз все взвесить. Чтобы все всё одобрили, чтобы выделили бюджет, чтобы нигде ничего не рухнуло. Столько рисков. Поэтому я сейчас осознанно делаю выбор в пользу театра. Там всё определеннее и честнее по отношению к зрителю и к себе в профессии. А съемки у меня бывают раз в год, может быть маленькая роль, может быть большая, неважно. Мы шутим с близкими, что мое амплуа — «сильная женщина с трудной судьбой». Я не жалуюсь, это порой очень интересные роли. Если хороший сценарий, то арка у героини бывает фантастической. Вот в сериале «Тоннель», который вышел в 2025 году, интересная героиня, немного отъехавшая, любопытно было это сыграть.

У кого из режиссеров вы хотели бы сняться?

С огромным удовольствием снялась бы у Ларса фон Триера. Это супермечта. У нас сейчас в киношколе был семинар по современному кино, смотрели «Меланхолию». Люблю этот фильм. Когда он вышел, я смотрела его в кинотеатре в два часа ночи. После было ощущение, словно меня свинцом накачали. Тяжело, но прекрасно. Из наших я очень люблю Хлебникова, Попогребского, Мещанинову, Меликян, Твердовского, Константинопольского. Мне нравятся молодые режиссеры. Нравится Соня Райзман и «Картины дружеских связей». Нравится, что сделал Сергей Малкин в «Здесь был Юра». У них какой-то свежий взгляд, интересная компания. Вообще мне нравится работать с молодыми. Дебютанты вынашивают историю, она ими продумана, снята в голове сто раз, каждый кадр важен. И ты понимаешь, что актерская задача — очень бережно отнестись ко всем деталям и помочь режиссеру максимально точно реализовать задуманное. Это очень здорово.

Последний вопрос — дурацкий. Но раз уж вы попробовали себя в клоунаде… Если бы вы работали в цирке, в каком жанре выступали бы?

Наверно, я была бы воздушной гимнасткой. А еще есть эти женщины с перьями, которые выходят в начале. Я думаю: господи, бывает же такое! И девушки красивые, и улыбаются во все зубы, и еще костюмы фантастические, блестящие, в перьях. Я бы хотела хотя бы разочек попробовать. Но обязательно, чтобы был взлет под купол. Что-то связанное с полетом и высотой.

Как Орлова в «Цирке».

Да-да. Именно.

Текст: Василий Степанов
Фото: Валентин Блох
Продюсер: Екатерина Кузнецова
Стиль: Арина Волнягина feat Vereja
Визаж: Мария Евсеева
Волосы: Арина Дмитриева
Свет: фотостудия «Станция»
Ретушь: Анастасия Суворова
Ассистент продюсера: Полина Семенычева
Ассистент стилиста: Анастасия Кречетова