Дарья Мороз: «Дети обычно жалеют о двух вещах: что сказали родителям и что — не успели»

ВАЖНО: неделя haute couture есть у нас дома — и на ней сплошной фэшн-авангард! Дарья Мороз бросила вызов киберфутуристичным скафандрам Iris van Herpen в полупрозрачной юбке-бутоне Кristina Tashi, сверкала (на зависть футлярам Rahul Mishra!) в поясе-галстуке от выпускницы «Британки» Насти Новосельцевой, а в кутюрной шляпе Lia Gureeva переиграла кандибобер Dior-эры Джонатана Андерсона.

Есть ли эрос в Петербурге и почему важно не обмануть ожидания, как финал «Очень странных дел»

Ты зашла в режиссуру, решив задач­ку со звездочкой: твой дебют, сери­ал «Секс. До и после», — это иронич­ный альманах, где каждая серия — не только еще одна история отношений, но и «Сексуальное просвещение» здо­рового человека. В первом сезоне все события разворачивались в одном мо­сковском баре: там Сергей Горош­ко очаровывал любую на первом сви­дании, Никита Кологривый помогал лучшей подруге зачать ребенка, Дани­ил Воробьев вступался за честь неверной жены. А 23 января в Okko стартовал второй сезон, и теперь «Секс» переехал в Петербург. Ты все сериа­лы перевозишь в родной город? Тот же трюк ты проделала в четвертом сезоне «Содержанок», где была продюсером.

Про «Содержанок» я в этом контексте даже не подумала, представляешь?! Но получа­ется, что так.

Где ты разглядела в Петербурге эрос? Кажется, Петербург больше про дека­данс и танатос. Про бражников, но не про блудниц!

Хочешь сказать, что в Питере секса до нас не было? (Смеется.) Знаешь, мы долго вы­бирали локацию для второго сезона «Секс. До и после». Да, действие всех эпизодов первой части этого сериала разворачивает­ся в московском баре «Лед», и можно было бы продолжить там же, но зачем? Показа­лось, скучно. Та история закончилась. Но законы формата, который мы сами приду­мали, требовали единой локации, и тогда решили сменить город. Ну, а почему бы не Петербург? Тут и снимать приятно, и да, я здесь родилась, вообще-то.

Непотизм, получается! Кстати, шок: я сначала вообще не узнал Юлию Снигирь, сыгравшую во втором сезо­не «Секса» строгого петербургского экскурсовода!

Ха! Прикольно! Да, скрепа всего второ­го сезона — это не только «Золотой тре­угольник» Петербурга! Юля Снигирь — это Вергилий «Секса». Ей досталась роль гида-филолога (и конечно, коренной петербурженки!): Юля появляется в начале каждой серии-новеллы и тщетно пытает­ся увлечь туристов патетическим рассказом о поэтах Серебряного века.

И что туристы? Требуют бражников и блудниц?

Именно! Туристам подавай подробности личной жизни известных людей, топтав­ших мостовые Петербурга, и пикантные истории о популярных локациях. Юля Сни­гирь долго не поддается, но…

Сейчас будет спойлер?

Будет! В этом сезоне «Секса» у Юли есть своя персональная серия: ее героиня, интроверт­ный, но романтичный гид, встречает сибир­ского рабочего-нефтяника Леху (актер Алек­сей Макаров. — Прим. ред.) и пускается во все тяжкие по злачным местам Петербурга.

Строгий проводник Данте Вергилий становится любвеобильным поэтом Катуллом?

И во всем, как это часто бывает в Петер­бурге, виноват Бахус: коренная петербур­женка раскрепощается и выдает много интересного про нравы литераторов Сере­бряного века. Сначала она цитирует «Со­чинил же какой-то бездельник, что бывает любовь на земле», а потом доходит и до об­сценных «стишат» (так их называет Леха из Сибири!) Маяковского и Есенина.

Это на волне энтузиазма зрителей по­сле первого сезона «Секса» вы сразу решили снимать второй?

Было так: наш генпродюсер Слава Дусму­хаметов после первого сезона сразу заго­ворил о втором. Но если честно, я снача­ла отказалась. Понимала: как режиссеру, мне надо скакнуть во что-то совсем другое, иначе — увязну. Тогда я сделала два про­екта: это полный метр «Ангелам здесь не место» (рабочее название «Неземная» — городское фэнтези с Елизаветой Ищенко в роли ангела смерти, ждем в прокате. — Прим. ред.) и аудиодрама «Гоголь. Страш­ные сказки» (восьмисерийный аудиосериал. — Прим. ред.). Перезагрузилась, и только тогда стала думать, куда двигаться дальше. Вот тут-то и возник опять разговор со Славой и продюсером Ромой Новиковым о втором сезоне «Секс. До и после». В ито­ге, как видишь, я согласилась. Соскучилась по работе с командой NORM Production и по ребятам: мы с ними еще и дружим, что редкость. Обычно так: работа начина­ется — дружба портится. А мы сохраняем и то, и другое — и это, мне кажется, боль­ше их заслуга, чем моя.

Слава Славе! Иначе бы мир не уви­дел, как Максим Матвеев танцует под Анну Асти (филяй-филяй есть у нас дома!), слоняра МДТ Игорь Черне­вич (додинский Тригорин и Дмитрий Карамазов!) раздает интеллигентные лав-вайбы, а главный стритстайл-ко­мик Петербурга Илья Куруч устраива­ет петербуржцам секс-допрос.

Что и говорить, сериал повзрослел вме­сте с нами. «Секс. До и после» — один из первых проектов NORM Production, и за три года компания Славы Дусмухаме­това сильно разрослась (с 2023 года ген­продюсер Вячеслав Дусмухаметов, ра­ботавший на СТС, ТНТ и в Comedy Club Production, выпустил рейтинговые сери­алы «Черное облако», «Юг», «Калимба» и «Ира» для Okko. — Прим. ред.). Кро­ме того, второй сезон «Секса» сильно от­личается от первого: с точки зрения драма­тургии второй сезон, на мой вкус, мощнее. Теперь наши серии — это не просто скет­чи и новеллы, а двенадцать полноценных коротких метров. Хотя построение любо­го эпизода осталось прежним: история на­чинается — сам секс вырезан — нарратив продолжается.

Аларм! Секса не будет?

Но будут знаки! Гениальность придуман­ного Славой формата — в том, что мы точ­но знаем: у каждой пары будет секс. Мы его ждем. И хоть его не увидим буквально, нам интересно, как герои к этому придут и чем все кончится — будут ли они вместе или нет. Да, в первом сезоне лейтмотивом стала мысль: «Секс не главное, важнее то, что до и после». И это сработало: зритель­ский интерес это не уронило. Но во втором сезоне мы много говорим о том, что секс очень даже значим для построения отноше­ний. Так что целомудреннее точно не ста­ло. А финальные две серии и вовсе, скажем так, несдержанные — в них будет больше секса, чем в остальных десяти, и с точки зрения диалогов, и буквально.

То есть ожидания поклонников перво­го «Секса» вы не обманете?

Ну смотри, зритель, который полюбил пер­вый сезон и ждет второй, он же подклю­чился по конкретным причинам. Сери­ал привлек изобразительно, или нравится юмор, или тема разговора и диалоги, или игра артистов и их манера существования. Мы осознаем, что у поклонников проекта есть ожидания, которые нельзя обмануть. И конечно, постарались сохранить в сериа­ле легкость и иронию, а также все якорные элементы, которые, по нашему с коман­дой мнению, являются козырями «Секса». Я ведь тоже зритель и тоже ужасно не лю­блю разочаровываться в проектах, которые жду, — как недавно произошло с «Очень странными делами». Моя дочь Аня неде­лю успокоиться не могла: как можно было сделать такой ужасный финал?! Я ее хо­рошо понимаю: ты предвкушаешь, ста­вишь себе заметку в календарь, и вдруг — пшик… Меняются, например, жанр или интонация, и всё — море слез и никакого удовольствия.

Как добиться взаимности от Петербурга, какой секс у интровертов и при чем тут Илья Куруч

Московские режиссеры рассказыва­ют, что Петербург — коварный город. Тем, кто пришел к нему со съемками, но снимает без уважения, Петербург устраивает погодный кринж — снег, ливень, град, пробки.

С погодой, кстати, фартило! Да и вооб­ще, в съемках я взглянула на Петербург другими глазами. Это родной город, я часто здесь бываю, но вдруг будто рассмотрела его невычурную и тихую красоту. Кажется, тут нет вот этого «Всё на показ, всё на продажу», лишнее скрыто от глаз и толь­ко внимательный гость разглядит внутрен­нюю страстность.

То есть у вас с Петербургом взаимность?

Да, город помогал! Особенно удачно вы­шло на съемках одной из моих любимей­ших новелл во втором сезоне — про зна­комство 50+. Два больших театральных артиста — Игорь Черневич из МДТ Льва Додина и прима «Молодежного театра на Фонтанке» Наталья Суркова (Терри в «Бру­клинской истории» по Вуди Аллену и Фи­лумена в комедии «Семья Сориано», обе в постановке худрука Семена Спивака. — Прим. ред.) разыгрывают сюжет о первом свидании травматолога и преподавательни­цы французского в университете, которые познакомились в дейтинг-приложении.

Представь: мы приезжаем на локацию чуть раньше, ждем, пока зажгутся фона­ри в Екатерининском парке, ищем романти­ку — сцена первого свидания же, секунды считаем! И вдруг видим: на Невском нача­ли перекладывать асфальт — и перекрыли проспект. Ну, не от Московского вокзала до Казанского собора, конечно, но значитель­ная часть главной улицы города пуста — без людей и машин. А тут еще и фантасти­ческий розово-желтый закат начался! И мы такие: «Плевать, что нас сейчас могут аре­стовать — снимаем». Взяли камеру и про­шлись с героями по Невскому. А потом еще и фонари вовремя зажглись: в кадре.

Еще одна удача — серия про героиню Юли Снигирь. В финале ее героиня, петер­бургский экскурсовод, оказывается на пи­терской крыше с рабочим-нефтяником, персонажем Лехи Макарова. Вот-вот бу­дет поцелуй! Мы, снимаем крупный план, и вдруг видим, как чуть левее купола Исаа­кия начинается фейерверк. И вот ребята до­игрывают эпизод, а я уже кричу операто­ру: «Скорее поворачивай камеру!» Это был наш последний съемочный день и финаль­ный кадр. Я прыгала от радости — как нам повезло!

Считай, сняв в Петербурге 12 серий второго сезона «Секса», ты сделала ан­тропологическое исследование в жан­ре «эрос невозможного». Что в ито­ге скажешь про сексуальность города и локалов?

Я вообще не знаю, как можно говорить про сексуальность города. Вот в чем сексуаль­ность Парижа?

В вайбе! Ты, наверное, смотрела «Эми­ли в Париже»?

Не смотрела, хотя мне нравится чья-то шутка, что никто не захватывал Париж так надолго, как Эмили.

В Москве все на изи-вайбе: в какое кафе ни зайдешь — все знакомятся и очень практично относятся к отно­шениям, про это как раз было в пер­вом сезоне вашего «Секс. До и после». А в Петербурге люди реаль­но читают друг другу Брод­ского перед тем, как начать целоваться?

Вообще, русские люди и пе­тербуржцы в частности до­статочно закрытые и рас­крываются, когда выпивают. Начинаются эти хождения по крышам, декламации стихов Маяковского, которые он писал явно в таком же состо­янии. Петербургский секс — это секс ин­троверта. Но когда такой человек раскры­вается — это потрясающе. Петербуржцы вступают в отношения, если начинают до­верять, и только тогда ложатся в постель. И это просто эмоциональный взрыв!

Или «сверкающее вау», как сказал бы петербургский блогер Илья Куруч, ко­торый появляется в первой серии вто­рого сезона «Секса».

Если честно, я не знала, что Илья — питер­ская суперзвезда. Придумала историю, что кто-то снимает блог и задает вопросы про секс жителям города, и спросила коллег: «Есть ли классные ребята, которые расска­зывают про Петербург?» Мне посоветовали нескольких, но Илья понравился особен­но — он очень персонажный. На съемках у Казанского собора Юлию Снигирь узна­вали реже, чем Куруча!

Какие петербургские хайлайты ты за­фиксировала в сериале?

Из нестандартных локаций — неорусский бар Orthodox на улице Восстания, где кок­тейли смешивают на отечественных дис­тиллятах и посвящают любимым писате­лям и композиторам. Это сейчас я не пью уже года два, а когда-то хореограф и ре­жиссер Мигель — у него, кстати, тоже ско­ро выйдет в Okko сериал «Искусство паде­ния» — привел меня в Orthodox, и это было вау. Будете в этом баре, берите их крутей­шие сеты — «Три сестры» с абрикосовым вареньем или «Братья Карамазовы» с соле­ными огурчиками и черным хлебом.

Мне хотелось показать Петербург раз­ным и сделать это через героев проекта. За классический, а после андерграундный Пе­тербург отвечает Юля Снигирь. За роман­тичный, например, Игорь Черневич и На­талья Суркова или герои Маши Карповой и Влада Ценева: их фирменная интелли­гентская интонация — петербургская база. Более современный Питер — это новел­лы Гриши Верника и Насти Уколовой, ну и Макса Матвеева, который, кстати, уже не­сколько лет петербуржец.

И важно: в сериале участвуют не толь­ко профессиональные артисты! Вместе с Ильей Куручем мы прошлись по городу и задали прохожим вопросы про важность секса в отношениях. А еще у меня парочка роскошных камео от стюарта Алекса, ре­ального бортпроводника и звезды соцсетей, и креативного директора Михаила Вишнев­ского, на блог которого я очень давно под­писана, — он сыграл мужа экскурсоводши и сделал это совершенно блестяще.

Как стать значимым взрослым для самого себя, если теперь не у кого попросить совета

Что у тебя будет после второго сезона «Секса»?

Я снимаю четвертый сезон «Триггера» с Максимом Матвеевым (хитовый психоте­рапевтическо-детективный процедурал с го­ризонтальным сюжетом: одна серия — один кейс; протагонист «Триггера» — психо­лог-провокатор с вайбом высокоактивного социопата Артем Стрелецкий, использую­щий радикальные методы в лечении паци­ентов. — Прим. ред.). У сериала огромная аудитория, важно не только сохранить ДНК проекта — изобразительность, драматур­гию, ритм — но и где-то пойти своей доро­гой. Мне сложно — как актриса и режиссер, я всегда работала с иронией, максимум мог­ла уйти в гротеск. А здесь — мужская дра­ма. Для меня это настоящий вызов.

Методы Артема Стрелецкого, мяг­ко говоря, дискуссионные: он не ве­рит в долгие сессии, зато любит нада­вить на триггер пациента на первой же встрече. У тебя клаустрофобия — Стрелецкий запрёт в горящем сарае. Страдаешь от онемения — окажешь­ся в ящике, который забросают зем­лей. И это не считая многочисленных словесных оскорблений. Внимание, во­прос: будет ли Стрелецкий-Матвеев у тебя получать по лицу так же часто, как и в предыдущих сериях?

А я вот взяла сейчас и всё рассказала! Ха-ха! Ладно, так и быть: с главным геро­ем будут происходить серьезные внутрен­ние перипетии. Я бы сказала, что для меня этот сезон — про взросление, в том числе и Стрелецкого. Это его основная тема. Она совпадает и с моей жизнью, потому что я вошла в возраст — и это связано с уходом отца (режиссера Юрия Мороза не стало 14 июля 2025-го. — Прим. ред.) — когда понимаешь, что теперь ты и только ты — самый взрослый в семье. Я вдруг осознала, что те­перь одна в ответе за свои поступки. Раньше была привычка позвонить папе, спросить совет. А теперь я могу только предположить, что он ответил бы мне на тот или иной во­прос. Не могу сказать, что это чувство ком­фортное. Нужно свыкнуться. У нас с папой все-таки особенная история отношений.

Юрий Мороз — режиссер, которо­го вся страна полюбила за канониче­ский фем-детектив «Каменская», экра­низацию «Братьев Карамазовых» и за «Ликвидацию», где Юрий Павлович выступил продюсером. Отец — важ­ная фигура в твоей жизни?

Наверное, самая. Знаешь, для меня всег­да было важно приехать 31 декабря к папе на Новый год. А в этот раз впервые ехать было не к кому. Опоры пока не найдены, и я не понимаю, най­дутся ли. Наверное, найдутся. Но не сразу.

Есть советы отца, которые ты вспоминаешь?

У всех нас был этот этап взрос­ления, когда мы не могли не спорить с родителями. А когда конфликтовать уже не с кем, ты вдруг по­нимаешь: родители-то во многом были пра­вы. Я сейчас у моей 15-летней дочери Ани это наблюдаю. Посоветую ей что-нибудь, она сначала фыркнет, но при этом услышит меня и сделает втихаря так, как я ей сове­тую. Аня умная, в отличие от меня в ее воз­расте. А я все делала по-своему. Зато вот теперь каждый день вспоминаю, что папа говорил, — прямо конкретные фразы: и про работу, и про жизнь, и просто шутки-при­баутки. Дети обычно жалеют о двух вещах: что сказали родителям и что — не успели. А осознала другое: когда случается безвоз­вратное — вдруг все оказывается так про­сто! Откровенный разговор — это на самом деле очень просто, но в моменте кажется слишком сложным или неловким. Поэтому я сегодня Аньке много вещей просто так го­ворю. Пусть слушает. Даже если не поймет сейчас, то потом, возможно, вспомнит.

Твои отношения с папой были похожи на общение Артема Стрелецкого с от­цом? Его папа — в той же профессии: психолог, но выступает за умеренность и классические форматы терапии.

В работе мы точно зарубались, как Стре­лецкие. До сипа в голосе. Например: я мон­тировала «Ангелов» именно так, как нарисовала себе в голове. А отец посмо­трел — и началось: «Это вообще не по школе, надо все по-другому…» Попроси­ла его помочь с монтажом финальной сце­ны. Папа говорит: «Давай я приеду, покру­чу, а ты потом посмотришь?» Включаю, что у папы получилось, и вижу: всё, что мне казалось важным, он просто вырезал. Я аж задохнулась: «Как ты мог это убрать?! Зачем ты это сделал?! Даже не спросил меня!» Папа в ответ: «Но это же всего лишь версия. Ты можешь нажать кнопочку и уничтожить ее. И сделать иначе. Я смон­тировал бы так, но дело — твое». Я тогда прям обиделась, а сейчас понимаю, что он был прав. И таких случаев было море.

Море? И как это было?

Ну а каким может быть столкновение двух режиссерских позиций? Музыкант Ко­стя Познеков, который работал с папой на фильме «Лунатики», а потом стал моим другом и композитором уже двух проек­тов, пару раз наблюдал за нашими спорами с отцом. И говорил только: «Ну вы даете, Морозы». Так что про Стрелецких — срав­нение хорошее, но не точное: Артем с от­цом не дружит, а я-то с папой при всех на­ших спорах была очень близка.

Как Дарья стала Медведицей у Боба Уилсона, но отказалась переехать в Нью-Йорк

Вообще 2025-й стал годом потерь, да?

Очень много больших людей ушло. Понят­но, что все умрем, но каждый раз все равно неожиданно. Наталья Тенякова, Нина Пав­ловна Гребешкова, Женя Добровольская, Владимир Симонов… Даже перечислять страшно. Не стало театрального режиссера Боба Уилсона, тоже важного человека в моей жизни. Жаль, что я с ним поработала только в спектакле «Сказки Пушкина» в Театре На­ций. Это удивительной красоты музыкаль­ная фантасмагория, собранная Уилсоном из сказок о царе Салтане, рыбаке и рыбке, попе и работнике его Балде, золотом петушке и медведихе и фрагментов «Руслана и Люд­милы». И всё это под саундтрек фрик-фолк-дуэта CocoRosie. Боб самобытный режиссер, но он удивительно чутко отнесся к русским культурным кодам — да, это узнаваемый с первой же мизансцены Уилсон, но явно вдохновленный и билибинскими иллюстра­циями к Пушкину, и врубелевской Царев­ной-Лебедь, и маринами Айвазовского.

Почему Уилсон для тебя особенный режиссер?

Нечасто встречаешь человека, с которым ты будто была знакома всю жизнь. А с Уилсо­ном — именно так: идеальный мэтч. Уил­сон был социально адаптированным аути­стом. А я тот самый ребенок, который мог восемь часов без перерыва делать раскрас­ку или снова и снова переставлять одну и ту же пластинку. Я сложно воспринимаю этот мир. И поэтому, наверное, хорошо чувство­вала Боба. А это великое облегчение — ра­ботать с тем, с кем у тебя многое совпада­ет: ты понимаешь — есть еще в мире такие же «безумцы», как ты. Происходит энерге­тический взаимообмен, ты у таких людей многому учишься — и это поднимает тебя на новые ступени понимания профессии, жизни. Но еще важнее то, что ты переста­ешь чувствовать себя одинокой. С возрастом таких людей в жизни встречается все мень­ше, и от этого грустно.

Боб Уилсон — гений? В чем была его гениальность, на твой взгляд?

Боб придумал свой уникальный театр: мето­дику существования на сцене, которая ста­ла целым направлением. И яркая, узнавае­мая форма, которую мы все называем «Ну, как у Уилсона!» — всего лишь форма. Театр Боба — это не только свет, музыка, пласти­ка. На самом деле он суперпсихологический. Примерно, как театр кабуки: да, казалось бы, это всего лишь маски. Но то, что происхо­дит за этими масками, — невероятно слож­но. И метод Уилсона для меня — это как раз смесь кабуки, балета и драматической кло­унады. Он все время говорил о выверенно­сти жеста: до мизинца; о счете тактов, как в музыке; о жесткой позе на сцене: четы­ре шага вправо, поворот головы влево, сме­на выражения лица; фраза. Глаза всегда на­верх — и улыбка. Eyes up and smile. Но в этой до миллиметра выстроенной форме, в этой дисциплине — на самом деле большая зона для актерской свободы.

Когда мы репетировали Медведицу в «Сказ­ках», был день, в котором я восемь часов про­сто шла по сцене назад, а Боб выстраивал по миллиметру свет. Или вот Женя Миронов, игравший Рассказчика-Пушкина: по многу ча­сов сидел «на дубе том»: декорации на высоте нескольких метров, а Боб лишь изредка спра­шивал: “Are you okay, Eugenie?” — “Yeah, Bob, I’m fine…” отвечал Женя, подняв глаза и улыбнувшись. Уилсону было важно воплотить на сцене именно то, что сидело у него в голове. То, что теперь тысячи людей знают как сказочный мир Боба Уилсона. Мне это тоже важно, когда работаю режиссером, я его хорошо понимаю.

Вы еще виделись после премьерных показов «Сказок Пушкина»?

Как-то Боб привез на гастроли в Театр Наций «Последнюю лен­ту Крэппа» (моноспектакль по Беккету, в котором Боб Уилсон сам выступал как исполнитель. — Прим. ред.). Я не успевала прийти на первый показ — собира­лась на второй. Звонят из театра: «Ты где? Боб про тебя спраши­вает — где моя Даша-Медведи­ца?» А уже на следующий день он мне показывал свою партитуру на «Крэп­па»: там были написаны не буквы, не ноты, а паузы. Вот так он себе это представлял. Для него длина пауз была важнее слов. Это потря­сающе. У Миядзаки в голове герои вроде То­торо, у Диснея — существа с ушами Микки-Мауса, у Норштейна — Ежик и Медвежонок, а у Боба — свои мультики: с белыми лицами и длинными ресницами. В этом смысле Уил­сон — великий сказочник.

Ты говоришь с таким чувством. Это была любовь?

Если можно одним словом описать рабочие отношения между режиссером и артисткой, то это точно была она. Боб мог подойти и ска­зать, что моя героиня — холодная, но горячая, и больше ничего не надо было произносить. Или учил ходить спиной, как японские арти­сты: представь, как будто струна пропущена через грудную клетку и натянута в бесконеч­ность вперед и назад, и ты за ней идешь… Ему достаточно было сказать одну фразу — и все становилось ясно и про сцену, и про спек­такль. После премьеры «Сказок» Уилсон звал меня работать в The Watermill Center (центр искусств и гуманитарных наук в штате Нью-Йорк, основанный Уилсоном. — Прим. ред.).

А ты?

Ну, куда я? Надо же там жить. Тадаси Суд­зуки тоже звал меня работать в Тогу (Дарья проходила тренинги в Театральном центре Судзуки — всемирно известного постанов­щика и создателя своей методики актерско­го мастерства. — Прим. ред.). Еще один ре­жиссер-величина в моей жизни. Горжусь, что работала с такими людьми, как Уилсон, Судзуки, Богомолов, Васильев. Должна была с Яном Фабром, но не сложилось.

Любопытно: если бы не Судзуки и его тренинг, основанный на специфической энергии и еще более специфической мане­ре существования артиста, то я не пони­мала бы, как работать с Бобом, с Костей, с Анатолием Александровичем и так да­лее. Все большие режиссеры существуют в определенной зоне энергий и дисципли­ны. Не владеешь этой зоной — не сможешь ничего понять про них и про их метод.

Ты сейчас, выражаясь языком Боба Уилсона, больше какая — холодная или горячая?

Недавно один классный музыкант, который видел несколько спектаклей Кости Богомо­лова с моим участием, сказал: «У меня сна­чала было неприятное ощущение от твоих героинь и тебя — такая ледышка! А потом я стал об этом думать и понял: это нельзя играть иначе. Отстраненность — уникальный найденный тобой стиль». Любопытное наблюдение, ведь я, когда выхожу на сце­ну, не закладываю в себя отстраненность специально — это моя истинная сверхчув­ствительная природа, которая предпола­гает панцирь и защиту от внешнего мира. Так что я и холодная, и горячая, как тот самый питерский интроверт, но мало кто зна­ет меня такой.

От кого ты защищаешься?

Ни от кого. Это называется эмпатия. И она не про то, что я такая милая, чувствую на­строение другого и сразу им заражаюсь. Есть люди — эмоциональные сенсоры, у которых тело и психика реагируют бук­вально на всё: достаточно войти в поме­щение, и ты уже видишь, кто в каком на­строении и кто с кем спит. Это не слишком комфортное состояние — моментально считывать плохое и хорошее в окружаю­щем мире на уровне физики и энергии. Это сложно. Любому эмпату нужно долгое вре­мя учиться справляться со своей приро­дой. Я не сразу ее поняла, но прошедший год развернул меня на 180 гра­дусов, переформатировал и на­учил не отрицать, а принимать это в себе. Я теперь стараюсь соблюдать баланс — говорить, что думаю, но при этом не дохо­дить до крайности и сглаживать углы. Учусь быть не интелли­гентной терпилой, а честно про­износить вещи, которые меня не устраивают.  

Главный редактор Яна Милорадовская

Креативный директор Ксения Гощицкая

Фото Дамир Жукенов

Текст Андрей Захарьев

Продюсер Дарья Венгерская

Стиль Эльмира Тулебаева, Улья Мороз

Визаж Алена Моисеева

Волосы Роман Коверга

Свет Анна Каганович Art light production

Ассистенты стилистов Кристина Логунова, Елизавета Фесенко, Полина Могутова

Ретушь Анастасия Суворова