Актриса Софья Эрнст — кутюрье Марии Белик: «Кутюр выбирают те, кто готов вкладываться в смыслы»

Попросили Машу (между новой коллекцией, работой с K-pop-дивой Лисой и премьерой блокбастера «Жертва обстоятельств» с Аней Тейлор-Джой, Charli XCX и Сальмой Хайек, для которого Белик делала костюмы) встретиться с Соней в родном Петербурге и обсудить расцвет, мировую экспансию и судьбы русского кутюра, выяснить, откуда есть пошло высокое шитье, и объявить кутюр терапевтической нейропрактикой.

Получилось не интервью, а дуэль смыслов и задушевная беседа одновременно, выводящая кутюр из маленьких ателье и частных гардеробных на авансцену поп-культуры.

Кутюр — это персонаж

От Розалии, Charli XCX и Джей Ло до K-pop-певицы Лисы — все носят русский кутюр

МАРИЯ: Русский кутюр переживает ренессанс. Мы наблюдаем его мировую экспансию: не только локальные, но и мировые суперзвезды — от Розалии, Charli XCX и Джей Ло до K-pop-певицы Лисы утопают в русских перьях, затягивают на себе наши корсеты, которые иногда приходится шить за две недели, чтобы успеть доставить. Несмотря ни на какие кризисы и геополитику, мировые селебрити носят российские бренды. Как так вышло?

СОФЬЯ: У России большая история и долгая традиция работы со сложным дизайном и рукоделием. Нашим художникам не лень выстраивать сложные складки и расшивать ткани. У нас потрясающие, сильные авторы, и нет ничего удивительного в том, что они нравятся международным ценителям. Кутюр — это искусство, а искусство ломает любые границы. Это не история потребления, это история созидания. Кутюр выбирают те, кто готов вкладываться в смыслы.

МАРИЯ: Я не до конца согласна с тезисом, что высокую моду можно считать искусством. Для меня это очень спорный и болезненный вопрос. В моде, даже в высокой, первична функция. А чистое искусство не может быть наделено утилитарной функцией.

СОФЬЯ: Но у кутюра есть все признаки искусства: его выставляют в музеях, его каталогизируют историки искусства, он продается на аукционах. Он гораздо шире собственной функции, а иногда осознанно ей противоречит. И что в этом ракурсе архитектура? Она ведь тоже функциональна.

МАРИЯ: Архитектура — это монументальное, величайшее искусство. Оно вечное, в отличие от тленной тряпки.

СОФЬЯ: Театр тоже сиюминутен. Он не вечен, он существует здесь и сейчас, одно мгновение. Тлен, получается. Но это не умаляет того, что театр — искусство. Перформанс тоже живет, пока происходит. Искусство не обязано быть вечным. Кутюр — это не просто ткань. Это ткань плюс замысел художника, умноженные на искусную работу. И в этом случае расшитая вуаль равна мраморной.

МАРИЯ: На мой взгляд, мода становится частью синтетического искусства только в формате перформанса, когда задействованы другие дисциплины — музыка, сценография, иконические модели. У меня есть тест: поставь рядом с любым платьем, экспонирующимся в музее, античную мраморную скульптуру. Платье на контрасте с вечной скульптурой моментально теряет масштаб своего эмоционального воздействия. И это касается всего декоративно-­прикладного искусства. Вот скажи, тебя когда-­нибудь в ­жизни шарашило от древнегреческой амфоры так же, как от древнегреческой скульптуры?

СОФЬЯ: Всё зависит от контекста. Когда костюмы помещают в контекст музея, они звучат иначе. Я не стала бы раздавать видам искусства призовые места. Мода обладает высочайшим уровнем эмоционального воздействия. Мы окружаем свою жизнь красивой архитектурой, театром, музыкой, предметным дизайном. Кто-то покупает совриск, а кто-то инвестирует в высокую моду.

Ты сама, создавая коллекцию, закладываешь в нее глубокую женскую историю и персонажа, который тебе интересен на данный момент: от героинь Тулуз-­Лотрека до железной ханши Сююмбике. Эта история резонирует у клиенток, они сопереживают этой женщине, считывают ее хрупкость, драму, сексуальность и хотят примерить этого персонажа на себя.

МАРИЯ: Я придумываю персонажей скорее для себя. Этот внутренний ресерч и заложенная драма нужны мне, чтобы точнее сформулировать мысль и уйти глубже в детали. Я не люблю грузить клиентов сторителлингом. Но если кутюрный наряд — это роль, то как он меняет твой психоэмоциональный фон?

СОФЬЯ: Кутюрная вещь — это костюм. По своему актерскому опыту могу сказать, что персонаж рождается только тогда, когда ты надеваешь костюм. Ты можешь долго репетировать, но именно одежда жестко диктует пластику и ощущение себя. Когда я снималась в архивах Вячеслава и Егора Зайцевых, Валентина Юдашкина, то каждый раз ощущала себя совершенно по-новому. Была просто я, был костюм, мы соединились — и родился новый персонаж. Ты подсознательно мимикрируешь под геометрию и импульс платья.

МАРИЯ: А какой-то психотерапевтический эффект ты получаешь? Кутюр для тебя целителен? Что происходит с самооценкой?

СОФЬЯ: Конечно, кутюр возносит тебя над будничным состоянием и реальностью. Это как окно в другой мир, и, наверное, именно за это ощущение клиенты и платят. Коммуникация с картиной идет через визуальный контакт, с музыкой — через слух, а с платьем ты коммуницируешь телом.

Когда мы делали съемку с Соней Сивковой в костюмах Егора Зайцева — сына Вячеслава Зайцева, который был настоящим художником-­концептуалистом и абсолютным антиподом отца в дизайне, — я помню, как надела эти сложные, авангардные, геометричные образы, совершенно не приспособленные для жизни. И в ту же секунду физически ощутила пронзительное, дикое одиночество. Съемка получилась очень драматичной. Эта проявленная сложность мировоззрения оказалась несовместима с обществом. Ситуация: ты познал красивую, сложную конструкцию, но остался один со своим знанием мира.

МАРИЯ: Получается, что тонкий, сложный художник не был до конца понят аудиторией и испытывал одиночество. Но собралась мультикультурная команда профессионалов и переформулировала его сложную мысль так, чтобы она стала понятна аудитории. Это доказывает: мода становится искусством, когда подключаются другие его виды.

СОФЬЯ: Я согласна. И еще сегодня роль куратора часто важнее роли самого художника. Выбор огромен, и критически важны угол зрения, контекст и то, как о высоком шитье рассказывают. Вокруг кутюра необходимо создавать правильный амбьянс — звук, свет, определенный персонаж. Зрителю просто посмотреть на платье мало.

МАРИЯ: Соня, если есть платья, транслирующие одиночество визионера, то какие ощущения у тебя рождают вещи Belik?

СОФЬЯ: Пару раз мне удавалось влезть в твои корсеты, не сломав хребет, зато я чувствовала себя почти что богиней. Я считаю тебя, Маша, большим художником. Ты строга и требовательна к себе, ты постоянно возвышаешь себя над самой собой вчерашней. Это магия великого ремесла, которая, совмещаясь с большой идеей, становится чистым искусством. В платьях Belik ты испытываешь колоссальную уверенность в себе, невероятную женственность и драматичную сексуальность. Ты — скульптор и буквально лепишь силуэт, от которого, как от мраморной статуи, не оторвать глаз.

МАРИЯ: Благодарю. Я думаю, это работает за счет использования античных пропорций и принципов гармонии. Здесь важен заложенный в каждую складку ритм. Например, когда ты идешь по двору базилики Санта-­Кроче, колонны там выстроены так, что шаг человека становится созвучен архитектуре и возникает ощущение слияния внутренней и внешней гармонии. Когда драпировки закладываются пропорционально телу, создается тотальное слияние твоей анатомической структуры и внешней формы. Люди не понимают, почему им так приятно рассматривать тебя, но не могут оторвать взгляд, происходит магия.

Соня есть кутюр

«В ту ночь мы пили брагу из трехлитровых банок!»

МАРИЯ: Ты — перекресток всех дорог русского кутюра. От возрождения ручных техник в ДК «Исток» до ренессанса русского кутюра в Зайцеве и Юдашкине, и мне очень лестно, что у тебя были выходы в моих платьях Belik. Ты есть кутюр, получается?

СОФЬЯ: Все это череда случайностей и совпадений. Я ведь еще работала у Ульяны Сергеенко, когда выпускались и показывались в Париже ее первые кутюрные коллекции, это было мое первое близкое знакомство с высокой модой. А с платьями Belik все логично — мы с тобой много лет дружим. Я была на твоем дипломном показе в петербургской Академии Штиглица, стала одним из первых клиентов, и в шоуруме Belik до сих пор стоит мой почетный портрет в платье. Мне твой масштаб был понятен сразу.

МАРИЯ: Мы были совсем молодыми, когда познакомились на классической петербургской кухне. Помню, что в ту ночь мы пили брагу из трехлитровых банок, разговаривали на очень серьезные темы и плакали. Из этой кухни мы вышли под утро, держась за руки, и пошли куда-то по Литейному проспекту. И с тех пор уже не расставались.

СОФЬЯ: Спасибо, распаковано лучшее воспоминание! Как теперь вернуться к нашим мэтрам? Но я попытаюсь: что касается архивных съемок, здесь ключевую роль сыграла петербургский стилист Анастасия Соломеина, с которой мы работаем уже полтора года. Более того, Настя стала первым человеком из модного сообщества, кто пошел копаться в фондах Вячеслава Михайловича Зайцева и работать с ними на съемках. Ведь многие молодые стилисты и дизайнеры ищут вдохновение исключительно вовне — они досконально знают архивы Гальяно или Маккуина, но не работают с собственным достоянием. Попав в архив Зайцева с Настей, я осо­знала, что у нас под носом лежат экспонаты музейного уровня, о которых срочно нужно рассказать миру. Мы запланировали творческую съемку, и я позвонила нашему другу — суперфотографу Абдуллу Артуеву. Он минималист, работающий совершенно с другими фактурами, но я прямо настояла: «У нас есть сокровищница, давай сделаем что-то великое».

И мы собрали команду: Настя Соломеина как стилист, Абдулл как фотограф, Дима Абрамович — волосы, Ирина Грачева — визаж. И в итоге эта съемка легла в основу книги про Вячеслава Зайцева, которая вый­дет в этом году в издательстве «­Эксмо». Это будет подарочное издание, что называется coffee table book, где я и Абдулл Артуев — креативные директоры, а авторы текста — сотрудники дома и искусствовед Елена Селестин. Помимо наших съемок, в книгу войдут графика и стихи Вячеслава Михайловича.

МАРИЯ: Уход мэтров — Зайцева и Юдашкина — заставил обратить внимание на внутренний кутюр. На почве заполнившего витрины псевдолюкса люди начали остро ценить настоящие вещи, щепетильность конструкций, крой и ткани. Во всех кутюрных ателье, которые сегодня существуют в стране, без единого исключения работают выходцы или последователи школы Юдашкина, который, в свою очередь, вышел из школы Зайцева. Это всё одна нить. Они — отцы-основатели, создавшие в стране высокую моду из ничего.

СОФЬЯ: И они пронесли эту культуру сквозь времена утраты. А русская женщина пронесла любовь к индивидуальной посадке даже через советские будни. Зайцев со своей античной тягой к прекрасному прорывался сквозь серость унифицированной советской одежды.

МАРИЯ: Зайцев был первым. Платья по его эскизам показывали в нью-йоркском музее MoMA еще в 1969-м. Этот человек в свое время в одиночку вытянул на себе и не дал прерваться кутюрной традиции в стране. Он учился по дореволюционным материалам в архивах Текстильного института, возрождал муляжные техники Надежды Ламановой. А потом пришел Юдашкин и подхватил его дело. Например, искал и распарывал старинные корсеты, чтобы переизобрести технологию. Современные традиции русского кутюрного корсета — это школа Юдашкина.

СОФЬЯ: А что такое русский корсет? Ведь корсет — несущая конструкция кутюра. Есть ли принципиальные отличия у русской конструкции от остальных?

МАРИЯ: Безусловно. У нас любят очень жесткие конструкции — жестко проклеивать и жестко выстегивать. Я внутри своего ателье борюсь с этой традицией безжалостного проклеивания деликатных тканей. Каждый дизайнер вносит свои ноу-хау. Для меня принципиальна легкость изделий, поэтому я предпочитаю дублировать форму шелковой органзой. Там, где нет клея, ткань не выглядит замученной. Хотя иногда жесткие конструкции превращают женщину в статую с идеальной осанкой. Соня, расскажи, какой архетип заложен и какое психоэмоцио­нальное ощущение исходит от костюмов Вячеслава Зайцева?

СОФЬЯ: Меня поразило то, как сотрудники его дома моды верны своему ДНК. Несколько раз в год они проводят показы архивов с моделями из собственной школы, которая когда-то была главной в стране и открыла миру, например, топ-модель Наталью Семанову. Этот способ демонстрации платьев — родом из 90‑х. Модель не просто быстро пробегает по подиуму: она идет долго, останавливается, показывает платье номерами, принимает специальные невероятные позы, позволяющие разглядеть одежду со всех сторон.

Этот позинг меня потряс. В этот момент на подиуме Зайцева происходит преклонение перед ускользающей секундой величия моды, какое было во времена расцвета Гальяно и Маккуина. Возникает вау-эффект и замирание сердца. Когда ты надеваешь платье Вячеслава Михайловича, ты сама становишься произведением искусства, божеством и сверхженщиной.

МАРИЯ: А русская женщина — заказчик кутюра, благодаря которому эта индустрия у нас и существует, всегда хочет достать из дизайнера свою улучшенную версию, чтобы встать над толпой и над самой собой. Она бескомпромиссно требует абсолюта красоты.

СОФЬЯ: Поэтому мы назвали нашу ­книгу про Вячеслава Зайцева «Ода русской женщине». Замысел Зайцева оживает, стоит только прикоснуться к его вещам. Художника нет в живых, но его идеи продолжают транслироваться миру через тех, кто носит его платья. Это еще раз доказывает, что кутюр — истинное, не мимолетное искусство.

Красная нить фолк-кутюра

«Свадебный крестьянский костюм — кутюр в чистом виде»

МАРИЯ: Давай протянем эту красную нить к ДК «Исток», который ты соосновала с Юлей Журавлевой и который меньше чем за год превратил фольклор в бешеный тренд. В ДК «Исток» ты реанимируешь промыслы и ремесла — от докольской вышивки до золотого шитья. Все это предвестники кутюра. Какие шансы у грибатки, поднизка и ручной набойки прямо сейчас?

СОФЬЯ: ДК «Исток» родился из телепроекта «Играем свадьбу!». Это шоу мы делали про свадебные традиции народов России и русских людей в разных регионах. Свадьба — это мультикультурное пространство, где соединяются кухня, обряды и песенная традиция. И, конечно же, костюм. Это очень важная точка, потому что свадебный крестьянский костюм — кутюр в чистом виде. Это сложный, богатый костюм, в котором есть золотая нить. Чтобы ее сделать, нужно опрясть основу тончайшей золотой проволокой. А кокошники, которые расшивали мельчайшим речным бисером, — это уже даже не высокое шитье, а ювелирное искусство.

Когда рассматриваешь крестьянские свадебные костюмы, понимаешь, сколько было вложено труда. Ткань-домоткань пряли дома, и это невероятный уровень ручной работы. Конечно, в «Истоке» мы не можем воскресить все, но у нас есть мастер-­классы, где можно создать украшения по схемам, повторяющим традиционные. Например, накосники из бисера в технике ажурного низания. Также у нас есть лекции, посвященные традиционному костюму, где можно узнать о перевити, низании и сажении по бели от исследователей и практиков, например от художника по костюмам и исследователя Надежды Васильевой-­Балабановой. Это нужно для того, чтобы разбить предрассудки и остановить обесценивание крестьянской культуры.

МАРИЯ: Давай препарируем это обесценивание. Вспомним времена советской агитационной пропаганды, когда штамповались лубочные образы для хоров и народных танцев. Ремесла низвели до сувенирного ширпотреба. Как «Истоку» удается пробиваться сквозь эти слои культурной амнезии? Как вы возвращаете себе и нам этот утраченный культурный капитал?

СОФЬЯ: Мы воспитаны на русской культуре, созданной привилегированной частью общества. Дворянская культура всегда обес­ценивала крестьянскую, транслируя, будто это какие-то босые, необразованные, темные и грязные люди. Но когда ты смотришь на костюмы, которые они для себя создавали, то понимаешь, что это совершенно не так. Это невероятное богатство.

Крестьянский костюм нам очень помогает разбивать эти стереотипы. Когда на лекциях в ДК «Исток» люди видят фотографии или примеры вещей, это становится мощной точкой вовлечения аудитории в тему традиционной культуры — не только крестьянской, но и купеческой. Людей это потрясает и оказывает на них колоссальное воздействие. Даже не всегда сами вещи, а просто их детальная, масштабированная, увеличенная съемка, показывающая, как именно это было сделано. С этой точки зрения мы работаем в «Истоке» с тем, что можно назвать крестьянским кутюром.

Мы в «Истоке» не только воскрешаем ремесла сами, но много рассказываем об этом. Лекции этнокультуролога Андрея Боровского у нас запросто чередуются со встречами с Андреем Артемовым из Walk of Shame и гранд-­стилистом Александром Роговым. Вокруг проекта собирается сообщество людей, которые приходят из раза в раз поговорить, поразмышлять и вдохновиться. Это добавляет уверенности в себе. Когда большая часть твоей родословной обесценивается, ведь у большинства людей корни именно в крестьянском мире (до начала XX века 90 % населения составляли крестьяне), а потом ты возвращаешь прошлому должное почитание, ты сам становишься сильнее. Поэтому мне так важно обращаться внутрь себя, к русской культуре. Это бесконечная тема моего исследования. И кутюр, как один из видов искусства, в котором мы очень преуспели, стал для меня таким важным сюжетом. Наверное, поэтому одновременно во мне и вокруг меня совпало все то, что ты называешь перекрестком дорог русского кутюра.

МАРИЯ: В «Истоке» вы исследуете «крестьянский кутюр», который по своей природе обрядовый и сакральный. В народном костюме каждый элемент — от расположения шва до цвета нити — был манифестом защиты. Красная вышивка по подолу и рукавам закрывала границы тела от хаоса мира. А вечера-­супрядки, особые собрания, которые вы практикуете, — это был коллективный сакральный обрядовый трип. Как ты думаешь, есть ли ритуальная сторона у высокой моды сегодня?

СОФЬЯ: Культура супрядок — это культура сотворчества. Во время супрядок женщины вместе пели, проживали и проговаривали смыслы. Из самого процесса производства можно сделать культурный процесс. В современном искусстве есть направление «коллектив-арт», когда объективируется сам процесс создания, а не финальный предмет, и туда вкладывается много смыслов.

МАРИЯ: А у нас в бренде Belik есть один-единственный обряд. Где-то за неделю до сдачи коллекции все, у кого есть руки — близкие родственники, друзья сотрудников, менеджеры по работе с клиентами, даже дети, — задействуются в ателье. Мы не спим и работаем круглыми сутками, выполняя множество задач, на которые не хватает рук профессионалов. Для нас это ритуал, длящийся неделю без перерывов на сон.

Кутюр против ИИ

«Мы работаем по технологиям XVIII века»

МАРИЯ: У русского кутюра и кастома новая волна — от Мигмуна до Шипулина и Архангельского: вчерашние выпускники и молодые студенты предпочитают кастом конвейеру и перья хлопку. И преуспевают в этом — доказано их клиентами от Cardi B до Ренаты Литвиновой. Как ты думаешь, почему?

СОФЬЯ: Неважно, что Мигмуну 22. Это серьезный дизайнер. Возраст никак не характеризует масштаб человека. Меня восхищают его работоспособность, талант, продуктивность и быстрый рост.

МАРИЯ: И это совмещено с видением. Его женщина — совершенно другая, ее невозможно ни с кем перепутать. Я бы даже не проводила никакие аналогии. Пример Ильи Мигмуна должен вдохновлять всю местную индустрию на то, что так можно.

Да, в России у брендов кастома и кутюра другие — меньшие бюджеты, рынок меньше, меньше клиентов, и мы не можем сражаться на одном поле с гигантскими домами. За нами не стоят модные конгломераты, способные отгружать миллионы евро на показы-­блокбастеры. Нас как будто бы нет в общей глобальной повестке. Но тем ценнее, что вопреки изоляции и нулевым бюджетам, к нам все равно обращаются все эти селебрити. Это феномен, заслуживающий внимания: мы справляемся кратно меньшими силами.

Прошлое кутюра мы пересобрали и реанимировали, но что насчет будущего? Сможет ли новая волна независимых российских дизайнеров выстоять, опираясь только на собственный пассионарный энтузиазм и феноменальную работоспособность? Что с нами будет?

СОФЬЯ: Высокая мода в хороших руках — в твоих. Давай расскажем о тех, кто в твоем и других ателье делает кутюр. Кто шьет? А кто конструирует?

МАРИЯ: На самом деле кутюрных домов в России очень мало. Количество мастеров редеет, небольшая армия выходцев из домов Юдашкина или Зайцева сокращается. Учиться никто не хочет, потому что это очень тяжелая работа — и физически изнурительная, и эмоционально энергозатратная. Мало кто рвется идти в высокую моду и кастом сегодня. Бывают самородки, люди, которые одарены от рождения порт­новским талантом. Они любят и умеют шить. А конструкторы вообще редчайшая ­профессия на сегодняшний день. Большинство современных конструкторов заточены под большие производства и работают в компьютерной программе Grafis, где невозможно строить кутюр, потому что высокая мода — это всегда эксперимент. Правки вносятся во время работы над макетом, поэтому до сих пор никакая технология не смогла заместить ручное макетирование и моделирование на манекене. Мы все еще работаем по технологиям XVIII века.

СОФЬЯ: Скажи, пожалуйста, для молодых людей, увлеченных модой, есть ли будущее у профессии конструктора и кутюрного портного? Человеку, который думает, чем заняться в моде, важно услышать, что хорошие конструктор и портной очень востребованы и высокооплачиваемы.

МАРИЯ: Да, это то, что не заменит искусственный интеллект или специалисты, умеющие работать только в Grafis. Умеющих работать в программе очень много. А вот людей, способных работать руками, мыслить объемно и нестандартно, — единицы. Кутюр требует альтернативных решений. Это всегда выход за рамки профессии.

СОФЬЯ: То есть будущее русского кутюра, и кастома в том числе, в том, чтобы люди пришли в профессии конструктора и портного?

МАРИЯ: Да, здесь огромный спрос и пробел. Дизайнеров сейчас достаточно много, но нам тяжело расти без серьезных ателье, без конструкторов и портных: требуется обмен опытом и видением. Модный дом — это симфонический оркестр, а не соло-выступление.

Кутюр — это ультимативная роскошь изнанки

«Платье, в котором меня впервые увидел муж, изменило всю мою жизнь»

МАРИЯ: Соня, ты сказала, что есть платья, которые меняют внутреннюю конструкцию человека и ощущаются как роль. Были ли в твоей жизни вещи, которые изменили тебя раз и навсегда?

СОФЬЯ: Есть вещи, которые ты надеваешь и они приносят счастье. Например, платье, в котором меня впервые увидел муж. Оно изменило мою жизнь, в нем я особенно себя ощущала, и это запомнилось нам обоим. Больше я его ни разу в жизни не надевала, отложила и убрала.

МАРИЯ: А я прекрасно помню свои состояния в разных платьях, особенно связанных с первыми впечатлениями, которые ты производишь на людей. Мои счастливые вещи — это корсетные платья Belik с вырезами на бедрах, у меня они есть в нескольких цветах. Эти вырезы буквально стимулируют окружающих прикасаться к тебе в неожиданных местах, это платье-­манипулятор, безотказно провоцирующее повышенную тактильность у людей.

В эпоху соцсетей люкс немного потерял свою люксовость, отойдя от натурального шелка в сторону немнущейся синтетики, работающей только на визуал в соцсетях. Но в жизни синтетические вещи не приносят тех тактильных ощущений, которые дарит натуральный шелк, прикасающийся к телу при ходьбе.

СОФЬЯ: Да, твои шелковые подкладки — это круто. Ведь атлас в платьях Belik пришит глянцевой стороной к телу.

МАРИЯ: А еще тайное знание, что внутри платья, под массивом драпировок, скрыт кружевной фестон, который никто не увидит, — и твое самоощущение взлетает так высоко, что ты не можешь это не транслировать. Ты идешь и как антенна раздаешь импульс. Тебе важно не просто сфотографироваться в платье, а запомнить ощущение внутри. Это ультимативная роскошь изнанки, которую дарит кутюр. А что тебе дарит одежда?

СОФЬЯ: В обычной жизни я не люблю одеваться буднично. Я люблю быть более нарядной, чем того требует повод. У меня в гардеробе много цветных вещей, я обожаю принты, жаккарды и сочетать их между собой. Это радует меня и делает жизнь красочной. При этом я могу спокойно пойти и купить блузку на Удельном рынке. Одежда — это осознанный способ добиться нужного внутреннего состояния.

У меня сохранилось довольно много платьев из твоих первых коллекций, а сейчас занимать к тебе в очередь нужно за год! И когда у тебя есть любимые корсетные вещи, это мощнейшая мотивация всегда оставаться в идеальном весе и форме, чтобы в них влезать. А ты используешь платья как идеальный слепок себя?

МАРИЯ: Я обожаю индивидуальный пошив. Часто кастомизирую прет-а-порте, массмаркет или винтаж и перешиваю на себя. Могу купить вещь за скромную сумму и потратить в два раза больше на посадку по меркам.

А благодаря одежде своего бренда Belik я как будто надеваю продолжение самой себя. Belik — это ключ к пониманию того, кто я есть. Возможность оставаться собой для меня важнее всего. Я ношу наши архивные вещи годами, они не портятся, если о них заботиться.

Кутюр — это контент!

Русский кутюр — это великие фотографии

СОФЬЯ: Маша, у меня давно есть вопрос. Кутюр — это элитарный вид искусства. Купить такое платье на последние деньги невозможно, это очень дорого. Я сама вступаю в отношения с высокой модой только на съемках, у меня нет личной коллекции. Как сегодня можно взаимодействовать с кутюром человеку, который стремится к этому душой, но не может позволить себе его купить?

МАРИЯ: Сегодня достаточно соцсетей, люди имеют возможность вдохновляться через визуал. Да, дизайнеры сталкиваются с копированием, которого сейчас много, но через съемки мы можем транслировать визуал на широкую аудиторию, и люди уже адаптируют эти образы под себя.

СОФЬЯ: Мы перешли к теме того, как мы сегодня рассказываем о кутюре и кастоме. Это съемки, это сторителлинг. В XXI веке мы живем в контексте, когда дизайнер, создавая коллекцию, уже должен знать, как он будет о ней рассказывать. Расскажи про кампейны Belik? У тебя это всегда отдельное повествование, мини-спектакль с декорациями и определенным характером персонажа.

МАРИЯ: Могу рассказать на примере последних съемок. В кампейне, посвященном Сююмбике с ее трагической судьбой, у меня была задача воссоздать железный характер этой женщины.

Декорацией служил изогнутый металлический лист за спиной героини. Он создавал атмосферу заточения, будто она загнана в угол в этой железной полусфере и ей некуда идти — практически как в ее башне Сююмбике. Я попросила стилиста по волосам Диму Абрамовича добиться эффекта седины, потому что в моем понимании эта девушка от выпавших на ее долю бедствий должна была полностью поседеть. Дима предложил посеребрить ей волосы. Металл был вокруг, в глазах, на голове и за спиной. Мы долго отрабатывали холодный взгляд с моделью, я добивалась от нее этого состояния.

В моем случае это был кампейн с ТЗ, но ведь те же самые топовые фотографы, стилисты, визажисты собираются и на творческие съемки, где главный герой — молодой русский кастом и кутюр. Для ребят это художественное высказывание, которое они не могут в себе удержать, необходимость время от времени отвлекаться от коммерции. И этот искренний опыт очень заразителен. Все делается без заказчиков и согласований с главредами, на чистой творческой свободе. Уход больших глянцевых журналов, которые давили, дал нам много пространства, и уровень контента вырос благодаря тому, что мы свободны создавать сами для себя.

СОФЬЯ: Кутюр сегодня — это контент. У нас появилось несколько очень крутых команд, которые снимают моду. Их немного, но это совершенно мировой уровень. И прежде всего это наш друг фотограф Абдулл Артуев, визажист Фариза Родригез и стилист по волосам Дима Абрамович. Вот мы и совершили круг, ответив на вопрос, почему мировые селебрити выбирают российский кутюр. Они выбирают его еще и потому, что, помимо суперплатьев, это еще и вау-контент: без преувеличения великие фотографии и отборный видеоарт.

Как Мария Белик стала апостолом русского кутюра? 

На пути от дипломной коллекции «Нефть»в Академии Штиглица до полноценного кутюра «Слезы Сююмбике» она собрала преданную фэшн-паству: от Софьи Эрнст (присутствовала на студенческом показе!) и Елены Перминовой до Юлии Снигирь, Снежанны Георгиевой и Иды Галич

Фото: Абдулл Артуев

Визаж: Ира Грачева

Волосы: Алиса Барретт

Продюсер: Екатерина Кузнецова

Ассистент фотографа: Денис Карпенков

Гаффер: Антон Дурягин, Элей Ассистанс

Ретушь: Евгения Баженова