Маст-рид ноября! Книга «От шпингалета до горизонта» Василисы Болдышевой — это живой разговор с людьми, без «незаметного труда» которых немыслимо игровое кино. А еще настоящий путеводитель по миру художников-постановщиков, собранный из их воспоминаний. Этим релизом издательство «Сеанс» продолжает серию книг о кинопрофессиях, в которой вышла «Придумай мне судьбу» Надежды Васильевой.
Публикуем отрывки из книги, в которых хужожникиг вспоминают о работе с режиссерами Никитой Михалковым, Ларисой Шепитько, Владимиром Мотылем, Александром Сокуровым, Дмитрием Светозаровым, Глебом Панфиловым, Андреем Кончаловским, Рустамом Хамдамовым, Александром Миндадзе, Алексеем Балабановым, Эдуардом Оганесяном и Константином Лопушанским.

Василиса Болдышева
Автор книги — специально для Собака.ru
Я очень надеюсь, что по книжке можно составить довольно полное представление о профессии. В ней участвовали 36 крупнейших мастеров: не только художники-постановщики, но и их коллеги — строители, бутафоры, декораторы, киноархитекторы. Также в книге есть исторический раздел с портретами советских художников — про невероятные судьбы на фоне истории страны (писаны по архивам, воспоминаниям родственников и коллег). А еще мне показалось очень важным написать о состоянии инфраструктуры, о том, чего хватает и не хватает художникам для счастливой работы. Так что книжка рассчитана и на широкий круг читателей, и на тех, кто сам хотел бы стать кинохудожником.
Мне очень хотелось передать, что наши художники — дико остроумные и харизматичные люди! Остроумные люди на каторжной работе. Такой образ в центре книги.
Александр Адабашьян — о работе с Никитой Михалковым над фильмом «Неоконченная пьеса для механического пианино» (1977)
Что нужно художнику от режиссера?.. Ясность. Не один раз я слышал жалобы художников, что, мол, они построили шикарные декорации, а сволочь-режиссер и дурак-оператор сняли только актерские крупные планы и всего роскошества — колонн, настоящего паркета — не видно. А если добиться от режиссера четко поставленной задачи, то и не надо будет слишком усердствовать.
Моя первая наставница в профессии Ирина Шретер, заставшая одного из первых кинохудожников Владимира Каплуновского, рассказывала: когда режиссер ему командовал изобразить кабинет высокопоставленного мерзавца, он ставил только один большой стол, одну стену, на нее проецировал тень от гигантской оконной рамы, которой на самом деле не было — просто тень от двух набитых друг на друга досок. Вешал портрет
императора, где видны только его сапоги, и казалось, что за кадром портрет высится еще метров на восемь. И в итоге обстановка душила. Потому что когда задача поставлена внятно, тогда и средства воплощения выдумываешь простые, но штучные — точно под режиссера.
В «Неоконченной пьесе для механического пианино» было так же: четкая задача. Попросив у художницы по костюмам всевозможные лоскутки ткани, мы с Никитой Михалковым стали обсуждать, какие цвета могли быть в нашей картине, а какие — нет. Так он и определил, что в начале они должны быть контрастными — синее небо, зелень, песок — и к середине, когда вечереет и герои стягиваются в интерьер, гамма становится все мрачнее и мрачнее, вплоть до кульминационного рассвета в финале. Для одной лишь этой мрачности мы обтягивали тканью весь интерьер усадьбы! Не красили, а именно затягивали сукном, чтобы стены поглощали свет и не отдавали ни единого рефлекса. Нужен был, как мы его назвали, тухлый тряпичный свет. Поэтому даже фраки, которые обязаны быть черными, у нас были темно-коричневые, что считывалось только на подсознании. И рубашки были не белые, а тонированные — то холодноватые, то тепловатые, в зависимости от настроения сцены. Что поделаешь… незаметная работа. И вся — из диалога с режиссером.
Мы с Михалковым всегда шутили: какие бы ужасы мы ни снимали, страшно должно быть в кадре, а не в гостинице и в столовой, где живет и обедает киноэкспедиция. Жаловаться не на что: Пущино, где мы снимали «Неоконченную пьесу», было настоящим подарком судьбы. Никита, в соответствии с чеховским духом, ввел на площадке обращение ко всем по имени-отчеству, включая осветителей и водителей. За нарушение этикета выгонял на целый съемочный день. Такой вот Версаль. Зато каждый вечер играли мы в футбол, и там уже можно было разойтись, нецензурная лексика не возбранялась, единственный запрет был — не пихать и не ударять артистов. А на режиссера за неудачный пас орали как угодно! Отводили душеньку за все «страдания» на площадке, за все эти «Александр Дмитриевич, Сергей Артурович, мое почтение-с».
Валерий Кострин — о работе с Ларисой Шепитько над фильмом «Восхождение» (1977) и съемках «Звезды пленительного счастья» (1975) Владимира Мотыля
Все, что делали художники для Ларисы Шепитько, определялось одной ее краткой фразой: «Мне нужен сдвиг по фазе». Как будто натурализм, но при этом ей было нужно что-то эдакое, вывернутое. В «Восхождении» на тридцатиградусном морозе она мочила волосы актеру Борису Плотникову, чтобы они, замерзнув, стояли дыбом или к чему-нибудь примораживались. Он даже боялся, что останется после Шепитько лысым. Я был на картине ассистентом художника, делал не так много — виселицу, например, на которой фашисты повесили героев. В ней «сдвиг по фазе» проявился в том, что я ее сделал из металлического остова, где до этого была колхозная доска почета. То есть из нарядной вещи.
<...> Я считаю, художник во время съемок должен постоянно быть начеку и быть на месте. В «Звезде пленительного счастья» виселицу для декабристов я строил заново четыре раза! Первый раз сделали ее из кругляка, и она получалась фашистской, как будто на ней немцы партизан вешали. А ведь это империя, нужно было что-то более внушительное. Стал я срочно искать брус большего диаметра — по тем временам огромная редкость. Добыть его помогла только партийная организация: на одной из пилорам остановили все работы ради нашего заказа. Из этого драгоценного материала мы выстроили новую виселицу около Петропавловской крепости. Сняли. Пришел проявленный материал: брак! Приезжаем переснимать, а у крепости чистый газон, свежепосеянная травка и никаких виселиц. Строю заново. То же самое в третий раз и в четвертый: ЖЭК сносил виселицы, а я на рассвете бежал вперед съемочной команды и возводил их снова.
Наталья Кочергина — о съемках фильма «Гроза над Белой» (1968) Евгения Немченко и работе с Александром Сокуровым («Телец», 2001) и Дмитрием Светозаровым («Агент национальной безопасности», 1999)
Я на площадке поняла сразу: если выдержу свой первый фильм, «Гроза над Белой», значит, смогу работать дальше. Было очень сложно! Снимали на реке Белой под Уфой. Фильм был про Фрунзе, но кого в какой день придется одевать, мы не знали: красных, белых или каких-нибудь каппелевцев. Поэтому мы, девочки, таскали эти тяжеленные мокрые полушубки и шинели туда-сюда. В автобусе и кругом — вонь, грязь, сырость, осень. Съемки на одном берегу, а вся наша техника на другом. Когда кончалась смена, выключался весь свет, и мы метались в полной темноте по берегу, спешили на плот для переправы, потому что нас легко могли забыть. А еще взрывы... Когда в тебя запросто мог попасть камень. Всем велели залезать под автобусы. Абсурд. Снимали допоздна, от реки добирались до гостиницы на машинах, по пути застревающих в глине. Когда наконец приползали в гостиницу, нас отказывались пускать, потому что мы все были по колено в грязи.
<...> Как художник я должна уметь передать чувства режиссера, которые иногда он может едва формулировать и не знать, как их выразить. Но вот Сокуров — исключение. Когда на «Тельце» я с ним познакомилась, поняла сразу, что это этап моей жизни. К цвету и к каждому предмету в кадре у него очень серьезное отношение. Он, к примеру, сам предложил сделать так, чтобы на столах с белыми скатертями вертикальная и горизонтальная плоскости сливались. Для этого верхнюю часть ткани на столешнице, куда падал свет, мы немного затемняли, а висящие полы скатерти — высветляли. Это великое счастье — работать с режиссером сообща, понимая друг друга.
Кроме Сокурова, у меня это было с Месхиевым, Татарским, Светозаровым. С последним в «Агенте национальной безопасности» мы даже сумели сделать восемнадцать совершенно разных кабинетов директоров: обычные офисы превратили в настоящие декорации, работающие на характер персонажей. А иногда бывает, тебе говорят: «Вы художник — вы и делайте». Это могут быть неплохие режиссеры, но им почему-то все равно, каким будет интерьер. Конечно, это дает свободу, но и обижает.
Владимир Гудилин — о работе с Глебом Панфиловым над фильмом «Романовы. Венценоская семья» (2000)
Что может сделать полководец, когда полки уже стоят, сейчас рассеется туман и надо будет атаковать? Кто-то любит дежурить за монитором — я не люблю. Строить объект два месяца, знать его возможности и видеть, как в нем снимут три кадра, — это для меня мука. Или сделают любимые операторами длинный фокус, дым, контровый свет, и ни мои фрески, ни мою паутину — ни черта не будет видно. Когда-то молодой Александр Бойм всем гордо показывал свою павильонную Венецию к одному из советских музыкальных фильмов. А в итоге снимали на портретный объектив, крупными планами. Бойм после этого запил месяца на два. Может, поэтому я не фанат кино. На площадках не сижу. А хорошие режиссеры и операторы, с которыми мне повезло, во мне на площадке и не нуждаются.
<...> Для фильма «Романовы. Венценосная семья» я делал кабинет Милюкова в Таврическом. Закончив, подошел к Панфилову: «Глеб Анатольевич, будет минутка, загляните, пожалуйста, посмотреть декорацию на завтра». — «Вот завтра и посмотрим», — отвечал тот. Я вернулся, попытался посмотреть на все глазами режиссера и еще часа два все переделывал, передумывал и понял главный урок: вся ответственность лежит только на мне. Это умение мудрого руководителя — передать художнику и оператору ответственность, а не пасти их.
Ирина Очина — о работе с Андреем Кончаловским и Рустамом Хамдамовым («Мешок без дна», 2017)
Обычно у режиссеров нет задачи, да и времени включаться в создание предметного мира. К примеру, у Андрея Кончаловского совершенный художественный вкус и чутье. Он предлагает то, что может предложить только режиссер, ибо лучше всех понимает героя. Он отлично знает материальную культуру разных исторических периодов и ценит точность в вещах. Заходя в декорацию, все подмечает, комментирует как эксперт, его не проведешь. Но все же в постановщика он не превращается.
А вот Рустам Хамдамов на «Мешке без дна» вдруг сам предложил сделать шторы в особняке Брусницыных из промасленной бумаги — такую используют для заворачивания металлических деталей. Совершенно сказочные шторы получились совершенно из ничего. И это совсем не воспринималось как «вмешательство в епархию художника», потому что Хамдамов — сам художник, он даже зарисовывал нам идеи и был когда-то художником по костюмам у Кончаловского.
Кирилл Шувалов — о работе с Александром Миндадзе над фильмом «Милый Ханс, дорогой Петр» (2015)
Для художника важно, чтобы режиссер не только точно ставил задачу, но и давал средства для ее реализации. Александр Миндадзе, например, всегда точно знает, чего хочет. Его фильм «Милый Ханс, дорогой Петр» — о предчувствии, о времени. О том, что взрыв внутри человека звучит раньше, чем это становится заметно. Это напряжение Миндадзе хотел передать кадром, где у озера лежит герой и вдруг на него надвигается черный поезд. Ради одного этого кадра рядом с железной дорогой мы вырыли здоровенное озеро и высадили камыш. Построили вагон под 1930-е, и тут выяснилось, что он может идти только в одном направлении: ближайший поворотный круг в пятнадцати километрах. Ошиблись. Но у нас в запасе были время, терпение и выделенные на форс-мажор деньги: зеркально отобразив, мы построили такой же второй вагон и добились задуманного. Миндадзе никуда не спешит, он старой формации и снимает 40–45 смен, а не двадцать, как сейчас принято. И, что бы ни случилось, всегда спокоен.
Павел Пархоменко — о работе с Алексеем Балабановым
«Чего ты так плохо играешь? Ты что, лучше не можешь сыграть?» С актерами Леша Балабанов был краток. А со мной еще кратче. Говорил несколько слов вроде: «Нужно построить якутам землянку для фильма "Река"». На этом все. Без обсуждения «сверхзадач». Эскизов я для Леши тоже практически не делал, нам они были не нужны. Но вместе мы сделали шесть картин! Правда, в начале каждого нового проекта у меня возникало чувство, что он меня не узнаёт. Едем в автобусе на съемки, смотрит на меня с прищуром, как будто видит впервые, и сообщает: «А у меня бабушка тоже украинка. Я к ней ездил каждое лето». И так шесть раз.
Анастасия Каримулина — о работе с Алексеем Балабановым над фильмами «Я тоже хочу» (2012) и «Кочегар» (2010)
В сценарии «Я тоже хочу» было всего одиннадцать страниц. Когда мы с оператором пришли к Балабанову за уточнениями, он сказал: «Мы с вами уже столько лет работаем, идите сами все придумывайте, потом расскажете». «Как бы не подвести», — думала про себя. Но все было понятно. У Леши тексты складывались из простоты, по-человечески. Интерьеры «Кочегара» мы снимали у него дома и задействовали старинные печи, одну из которых, капризную, можно было топить только тонкими лучинками. Поэтому на черной лестнице у меня сидел отдельный декоратор, всю смену их строгавший. От дубля к дублю нужно было поддерживать силуэт пламени, выкладывая лучины в изначальное положение. Такие вещи зависят именно от режиссера: от того, придает ли он им значение. И Леша прямо не говорил, что для него эти лучинки важны. Но из таких, казалось бы, мелочей и складывается кадр. Поэтому они были важны для всех: и для меня, и для режиссера.
<...> Во время съемок находишься в таком стрессовом состоянии, что потом очень сложно что-либо вспомнить. Белый лист перед глазами! Всплывают только ка кие-то обрывки. А съемки «Кочегара» не помню совершенно, потому что я тогда еще и ждала ребенка. Группа ничего не знала, и я бегала наравне со всеми, все в итоге закончилось скорой помощью. Но, слава богу, все целы, все получилось.
Данила Коликов — о работе с Эдуардом Оганесяном над сериалом «Чики» (2020)
Редкий режиссер может дать то, что дал нам Эдуард Оганесян. Пилотный выпуск сериала «Чики» он снимал своими силами в Кабардино-Балкарии. Все объекты были в городе Прохладный, где живет мама Эдуарда. Он нас водил, показывал знакомые с детства места. Мы знали, что Эдуард, сам проработавший несколько лет художником в команде Людмилы Кусаковой, покажет лучшие локации. В следующем году проект получил финансирование, и началось типичное «производство»: как водится, продюсеры стали удешевлять — предлагали Ростов вместо не приспособленной под кино Кабардино-Балкарии. Мы честно, профессионально отсмотрели всю Ростовскую область. И все это зря потраченное время Эдуард ходил молча и ждал, когда эта пытка закончится и продюсеры убедятся, что подходит только то, что он сам изначально задумал.
Оганесян — мягкий танк, упертый. Компромиссы были исключены. Объект СТО, например, где по сюжету работают бандиты, принадлежал деду-казаку, который не хотел нас к себе пускать. Мы подговорили его сына, и он обманом вывозил деда на пару дней на дачу. Если бы дед нас застукал, точно бы зарубил шашкой. Я не шучу, подобное там случалось! Все было авантюрой. В том и была задача Эдуарда! Именно это, а не какие-то распоряжения по «образу». Он заставил нас по-новому посмотреть на привычный кинопроцесс, увидеть, каким, по его мнению, он был в советское время, когда художнику и оператору давали возможность уйти в леса продумывать идею. На съемках я ловил себя на мысли: «Что я делаю? Что происходит? Почему я бегу по полю, гоню баранов где-то в Кабардино-Балкарии и это кажется правильным рабочим времяпрепровождением?» Он заразил нас чувством свободы, утраченным в продюсерском кино. Именно благодаря этому подходу «Чики» вышли по-настоящему художественным произведением.
Елена Жукова — о съемках фильма «Роль» (2013) Константина Лопушанского
На съемках фильма «Роль» температура доходила до –40°. Прикасаешься кисточкой к поезду, чтобы фактурить, и она мгновенно примерзает. Ужас и ад! Скачешь на улице минут пятнадцать, потом забегаешь на станцию погреться, а в ней и так все стоят друг к другу прижавшись, места нет. Чуть отогревшись, снова на улицу, а там пьяная массовка со штыками: «Вы что, пили?» — «А як же? Холодно».
18+
Комментарии (0)