«Мы нуждаемся друг в друге, но можем поругаться вдрызг и месяцами не разговаривать»: сестры Кутеповы — о сериале «Улей», общих снах близнецов и зрелости

«Улей» (всем смотреть с 5 ноября!) — это рой жанров. Герметичный театральный детектив («Призрак оперы» встречает последний сезон «Убийств в одном здании»), мистический фолк-хоррор («Солнцестояние», подвинься!) на основе хтонической мифологии эрзя и кино в кино с практически полным списком «фоменок» в составе (Цыганов! Любимов! Вакуленко! Бодрова!). Провели с сестрами метабеседу — о молчании, секретных разработках советских НИИ (очень странные дела!), силе пауз и ритуалов (как сесть в лужу с пользой!) и неправильных пчелах.

Жестянка, перфокарты и секретная разработка советского НИИ

Выходит сериал «Улей»: у вас там густая этномистика, а ведь вы из семьи кибернетика и ракетостроителя! Ваша мама стояла у самых истоков отечественных ЭВМ, а папа работал в закрытом «ящике» — советском НИИ. Вы буквально родом из пространства, где велись те самые секретные разработки и происходили прочие очень странные дела. Как этот бэкграунд и домашние разговоры повлияли на ваше мировосприятие?

КСЕНИЯ: Наши родители — инженеры, оба окончили Бауманку. Мама работала в научно-исследовательском институте систем связи, по нынешним меркам ее можно было бы назвать айтишником.

ПОЛИНА: А по поводу закрытого НИИ — у папы еще в Бауманке была специализация — пусковые ракетные площадки.

КСЕНИЯ: В детстве у нас дома везде валялись перфокарты от ЭВМ — желтые, с дырочками.

ПОЛИНА: Удивительно, что у Ксении какое-то свое отдельное воспоминание о перфокартах, потому что у нас в основном все воспоминания общие. Но теперь я вспомнила: действительно, да, были желтые перфокарты — мы ими играли. Жизнь раздала нам с Ксенией много удивительных авансов, и первый, самый главный аванс — это мама с папой.

Перфокарта — это логика пустот и пауз, ведь без пробитых дырочек она — просто кусок картона. Пустоты организуют алгоритм — кибернетическую драматургию. Пустоты и паузы важны для вас — в профессии и в жизни? Любите выразительно молчать?

ПОЛИНА: Хороший вопрос. Действительно, пауза — сильное выразительное средство. Партитура роли состоит не только из слов, но и из пауз. Когда все точно выстроено, то пауза громче слов. Но переносить такие приемы в жизнь не стоит, можно с ума сойти. Придется все поставить на паузу. В жизни я просто живу.

КСЕНИЯ: Для меня, например, важно, кто где в комнате находится. Я подсознатель­но отслеживаю, где стою или сижу я — в углу или нет, как расположен собеседник в пространстве — напротив, выше или ниже меня. Все эти многочисленные рецепторы у актеров очень развиты. В театре мизансцена — это сильнейший инструмент режиссуры, и он невольно переносится в реальность. Если я прихожу в помещение и чувствую дискомфорт, то я встану и найду себе другое место.

ПОЛИНА: Когда тонешь в пьесе, в разбо­ре — вся реальность вокруг превращается в драматургию, я начинаю разбирать собственную жизнь как пьесу.

А если бы ваша жизнь была пьесой, то в каком жанре? И кто мог бы ее написать и поставить?

ПОЛИНА: Хотелось бы, чтобы это была сплошная утопия в комедийном ключе или шпионский детектив, я бы согласилась даже на фэнтези. Но если судить по тому, какая у меня семья и что я работаю в теа­тре «Мастерская Петра Фоменко», то моя жизнь — это просто сказка.

Бытовая магия и метафизический рой

Обе сестры Кутеповы на экране — редчайшее природное телеявление. И вдруг появляется сериал «Улей», театральный детектив, завязанный на потрясающем мистическом фольклоре мордвы (эрзя! мокша!), где маска бо­гини пчел Мекшавы играет не послед­нюю роль! Почему вы выбрали именно этот материал? Вдруг эрзя и мокша вам как родные? Или кто-то среди вас Владимир Пропп, Мирча Элиаде и Светлана Адоньева в одном лице?

КСЕНИЯ: Никогда раньше я не сталкивалась ни с эрзей, ни с мокшей, ни с их фолькло­ром. Дело в том, что мой муж, режиссер Сергей Осипьян, написал сценарий сериа­ла в соавторстве с другими сценаристами, среди которых был Рушан Бикмурзин, энтузиаст эрзянской культуры и большой знаток этого фольклора. Именно его пьеса, написанная на русском и эрзянском, стала основой спектакля внутри сериала.

ПОЛИНА: Я тоже не знала об этой куль­туре. Более того, для меня было непро­сто выучить текст на эрзянском языке: это совершенно особая финно-угорская языковая группа — слова звучат так, будто ты читаешь задом наперед. Я старалась, но потом пришлось все равно что-то пере­озвучить.

КСЕНИЯ: Сценарий изначально писался под труппу «Мастерской Петра Фоменко». А сняться со своими коллегами, друзья­ми и почти родственниками из театра в кино — это огромное счастье.

ПОЛИНА: Началась эта практика еще с фильма «Прогулка» Алексея Учителя, потом Сережа Осипьян снял ретродраму «Портрет незнакомца», где была задей­ствована вся наша труппа. Когда в кино работают актеры с одной ментальной ма­трицей, из одного уклада театра-дома, это всегда идет проекту на пользу. Наверное.

В мифологии финно-угров улей — это модель идеального космоса, где «я» стерто ради общего блага роя. Если весь мир — театр, то весь театр — улей: эта мысль прочно зашита в сценарий. Комфортно лично вам в такой модели?

КСЕНИЯ: Мне, Ксении Кутеповой? Нет, ка­тегорически неуютно. Это совершенно не моя модель. Я актриса, у меня индивидуа­листическое восприятие мира, и я думаю, любой актер ответит вам точно так же.

ПОЛИНА: Параллель между ульем и театром провести можно — это тоже жесткая структура, где жизнь отдельного человека подчинена интересам одного дела. Актеры «служат» в театре. Я бы скорее сравнила наш театр с моделью космоса: у каждой планеты своя орбита, своя атмосфера и свой химический состав с особенным внутренним миром, но все они существу­ют в одной планетарной системе.

Признаюсь, ваш «Улей» за пару серий случайно сложил разрозненные истории из моей жизни в один общий метафизический рой. Мой прапра­дед Евграф в начале XX века держал пасеку в исчезнувшей деревне на Тамбовщине. Углубившись в ресерч перед нашей встречей, я выяснила, что это историческая земля мокшан. И тут же припомнила давний генети­ческий тест и 25 % финно-угорской крови в его результатах. Получается, я сама — хтоническая мордва. Никогда не знаешь, откуда грянет инсайт: мою подсознательную родовую память вытащил наружу сериал про пчел. При этом я всю жизнь панически их боюсь. Но по мотивам этого инсайта я уже устроила экоотель для осмий на василеостровском балконе. В следу­ющем году однозначно заведу пасеку. А вы? Какие у вас вообще отношения с пчелами?

ПОЛИНА: С пчелами? Никаких. Но если вы заведете пасеку, я готова помогать — я не боюсь пчел, буду приезжать дегустировать мед. Это должно быть увлекательно, такая долгая история — как виноделие, напри­мер. Вино, кстати, тоже готова дегустиро­вать.

В сериале есть сцена, где героиня По­лины эффектно гадает на воске в бас­сейне в спа. Ксения, Полина, а вы верите в бытовую магию? Есть у вас проверенные ритуалы к случаю?

КСЕНИЯ: Нет, конечно. Рождение в се­мье инженеров из Бауманки к чему-то обязывает: я рационалист и материалист.

ПОЛИНА: Я не подчиняю магии свою жизнь и не особенно в нее верю. Но я всегда сажусь на текст пьесы или сценария, если он падает из рук. Неважно где: в театре, на улице, в снег или в лужу — я сяду на него. Не пройду без надобности через сцену, когда нет спектакля, и обязатель­но пожелаю ни пуха ни пера партнерам в день премьеры. Я люблю театральные суеверия. Это традиции и обряды, кото­рые передаются из поколения в поколе­ние, — мифология театра. Мне нравится чувствовать себя частью этого странного театрального мира, частью дурацкого актерского балагана.

Композитор Рафкат Бадретдинов признался, что взял за основу саунд­трека «Улья» духовой инструмент тораму, чье «мощное, грубое звучание дало нужный оттенок детективно­сти». Полина, Ксения, как на вас на съемочной площадке действовал этот мордовский сакральный этносаунд? Помогал ли этот первобытный гул настроиться на триллер? А ведь это сакральная труба эрзя cо встроенной функцией всеобщего магического единения (древний вайфай встречает доисторический блютус). А вы к чему подсоединялись, когда слышали ее зов?

ПОЛИНА: Действительно хорошая музыка получилась. Расскажу про композитора Рафката Бадретдинова. Он тоже «наш», из «Мастерской Фоменко». Он сочинил для «Улья» саундтреки, полные мистики и напряжения. Рафкат — невероятная удача нашего театра, он не только пишет музыку для спектаклей, но еще и играет на всех инструментах и выходит на сцену в качестве актера. Человек-оркестр! Тон­кий и минималистичный, точно подбира­ющий звуки, инструменты и слова. Это суперпрофессионал, слышащий партнер, камертон.

Как считывать человека по взмаху ресниц?

В детстве близнецов часто воспри­нимают как неделимую сущность, коллективное целое. И так же они воспринимают себя. В какой момент у вас произошло осознание авто­номности? Это был болезненный процесс?

ПОЛИНА: Дело в том, что мы даже не близ­нецы. Но в детстве мы были абсолютно единым целым.

КСЕНИЯ: По моим ощущениям, мы все же всегда были самодостаточными, самостоя­тельными личностями.

ПОЛИНА: По крайней мере, наши роди­тели всегда старались воспринимать и понимать нас раздельно. И по-разному одевать — хотя бы покупать вещи разного цвета, чтобы мы не чувствовали себя абсолютными копиями. Но при этом у нас с Ксенией до сих пор общее восприятие мира и даже общие сны.

Общие сны. Как это возможно?

ПОЛИНА: Бывает так: Ксения начинает рас­сказывать сон, а у меня стойкое ощущение, что этот сон снился мне. И тут правды уже не найдешь — никто из нас в силу возрас­та уже не помнит, делились мы им до этого или нет. Любое ощущение, рассказанное Ксенией, мною чувствуется и присваивается до микрона, оно тут же становится моим.

Существует миф, что у близнецов и двойняшек есть некоторая невер­бальная коммуникация — условные сигналы или тайный, специальный язык, который непонятен окружаю­щим. Вы практикуете такое?

КСЕНИЯ: Определенно, мы понимаем друг друга лучше, чем остальные люди. Но так, чтобы у нас выработался какой-то специ­альный инопланетный язык — нет, такого нет.

ПОЛИНА: Нам вообще не нужно слов. Мы считываем друг друга настолько доско­нально, что по малейшему взмаху ресниц я точно понимаю, что Ксения думает и чувствует в данную секунду.

Наличие в жизни человека с таким феноменальным уровнем близости — это безусловное счастье и нейробиологический рай? Или в настолько ин­тенсивном контакте бывает непросто?

ПОЛИНА: Знаете, как магниты — они и притягиваются, и отталкиваются. Мы нуждаемся друг в друге, но можем поругаться вдрызг и несколько месяцев вообще не разговаривать.

А бывает, что сестринская связь раскрывается историями и ситуаци­ями, которые иначе как квантовой запутанностью не объяснишь? У вас бывают странные сближенья?

КСЕНИЯ: Ничего такого мистического не помню. Хотя, например, совсем недавно я не смогла вылететь из Петербурга. Точ­нее, вылетела и вернулась обратно в Пул­ково. Забронировала билет на сапсан на следующее утро. Но самое удивительное: моя сестра в этот же вечер летела с кинофестиваля «Маяк» в Геленджике, где она была в жюри, и их посадили в Уфе, а из Уфы отправили в Петербург. В результате Полина приземлилась в Петербурге и тут же спешно купила билет на сапсан, их раз­бирают моментально. И знаете что? Мало того, что у нас оказался один и тот же по­езд, один и тот же вагон, но и места у нас тоже рядом. Мистика? Не думаю. Скорее рифма. Синхронизация.

Врачи, пианистки, учительницы, библиотекарши, реже — императрицы

Вы служите в одном театре уже более 30 лет. С антропологической точки зрения это оседлость, с социологиче­ской — изоляция. Не возникало ли у вас когда-нибудь отчаянного жела­ния переменить судьбу — сменить труппу?

КСЕНИЯ: В голову за 30 лет приходило мно­го разного, я прошла через очень разные этапы. Но на данный момент я уверена: нет ничего лучше моего театра.

ПОЛИНА: Сменить труппу — нет, никогда. Но пробовать новое мне интересно. Не­давно мне повезло поработать с прекрас­ным режиссером Петром Шерешевским, в спектакле-кабаре «Торговцы рези­ной» — совершенно другое ощущение и понимание театра, иной способ взаимо­действия с актерами.

«Фоменки» — это бренд, но он же и ярлык. Сестры Кутеповы — тоже. Какую роль вы, возможно, ждете, но вам ее упорно не предлагают из-за сложившегося высокоинтеллигент­ного амплуа? А вам, может, хочется играть дикое, шальное и жовиальное?

КСЕНИЯ: Мне кажется, термин «амплуа» в театре устарел, в современной профес­сии его не существует.

Задача любого актера — играть поляр­ные роли, иметь максимальную амплитуду. В театре такая возможность есть: там твоя внешность и фактура не имеют решающе­го значения, можно надеть парик и сыграть кого угодно. В кино с этим гораздо слож­нее, кинематограф часто просто эксплуати­рует уже наработанный типаж и внешние данные артиста. Амплуа — аут, но все же перекос в сторону ролей работниц умственно­го труда налицо!

КСЕНИЯ: Перекос у меня действительно есть: врачи, пианистки, иностранки, учи­тельницы, библиотекарши, реже — импе­ратрицы. Что же делать? Не знаю.

Ваша актерская репутация безупреч­на. Вы производите впечатление гармоничных, герметичных и само­достаточных женщин. Что способно вас выбить из профколеи, а то и за­ставить сомневаться в собственном таланте?

КСЕНИЯ: Главное, чему научил нас Петр На­умович Фоменко, — это именно сомнение. Способность и умение сомневаться в себе и в том, что ты делаешь. Не дай бог этот навык потерять.

ПОЛИНА: Чем дольше ты в профессии, тем отчетливее понимаешь, как мало ты знаешь. Горизонт постоянно отодвигается. Формулы моментально устаревают, потому что меня­ешься ты сам, меняется жизнь вокруг. Театр пластичен и текуч — как жизнь. У меня бывали сотни моментов, когда я ехала на спектакль, чувствовала себя пустой, как бочка, сил нет, и я думала: «Кой черт понес меня на эти галеры? Зачем я вообще пошла в эту профессию?!» А спектакль вдруг полу­чается восхитительный. И понимаешь, что ничего не понимаешь.

Сартр и де Бовуар заходят в бар: тошнота соцсетей и культурный конструкт старости

Вы тихо ведете себя в соцсетях, ин­тервью с вами — библиографическая редкость. Вы сознательно настолько негромкие? Это стратегия защиты или просто органическое нежела­ние быть частью информационного шума?

КСЕНИЯ: Соцсети — не мой ритм жизни, я родом из СССР, у меня другое мыш­ление. Я рационально понимаю, что, в силу публичности профессии, я должна это делать, общаться со зрителем в этом странном для меня формате, но удоволь­ствия от посвящения посторонних в свою жизнь я не получаю.

ПОЛИНА: Наверное, актеру нужна по­стоянная самопрезентация, нужно быть на виду. Но когда я открываю соцсети, меня начинает тошнить: оказывается, все вокруг знают, как надо жить. А интервью имеют смысл, только когда есть весомый информационный повод. Рассказывать о том, что я ем и где отдыхаю, — глу­пость.

То есть внимание вам комфортно получать только в герметичном про­странстве роли?

ПОЛИНА: Поверьте, я достаточно откровен­на, с избытком открываюсь в своих ролях на сцене. А моя реальная жизнь должна оставаться закрытой. Мне неприятно, когда в нее заглядывают.

Симона де Бовуар в своей культовой книге «Старость» писала, что обще­ство относится к зрелым женщинам как к постороннему виду, заставляя их чувствовать себя невидимками. Чувствуете ли вы этот социальный прессинг возраста в киноиндустрии и в пространстве театра?

КСЕНИЯ: Прессинг возраста для актрис-женщин существует, у мужчин такого нет. С годами подходящих ролей все меньше и меньше. Но я надеюсь, что мир меняется, женщина дольше остается активной и дра­матургия будущего развернется к зрелым героиням 60+ и 70+, потому что про них тоже можно писать пьесы и сценарии. Сей­час этого очень мало. Но что же делать? Можно только грустить.

ПОЛИНА: Да, для женщин в возрасте на­писано мало, это данность. Но в последнее время мировой кинематограф разворачива­ется к зрелой женщине, это добрый знак.

Для актрисы тело и лицо — главный рабочий инструмент. Как менялись ваши отношения с собственным от­ражением в зеркале с годами? Это принятие? Борьба? Или исследова­тельский интерес?

ПОЛИНА: Сказать бодро, что мне абсолют­но все равно на возрастные изменения, я не могу. Меня расстраивают морщины, мне бы хотелось, чтобы их не было, но в депрессию я не впадаю. В кино мне го­раздо интереснее смотреть на женщин со сложностями, с проблемами, со следами прожитой жизни на лице.

КСЕНИЯ: Когда я пересматриваю свои старые фотографии или записи ранних спектаклей, то думаю: «Вау, а она была ничего!» Зная за собой эту черту, сейчас я смотрю в зеркало со снисхождением. Я понимаю, что через 20 лет я буду зави­довать себе сегодняшней.

Де Бовуар утверждала, что зрелость и взросление — это не столько факт биологии, сколько культурный кон­структ. Каков ваш личный внутрен­ний возраст прямо сейчас и совпадает ли он с тем, что видят режиссеры?

КСЕНИЯ: Я себя чувствую на 15 лет! (Сме­ется.) Но действительно, я чувствую себя значительно моложе паспорта. А что видят режиссеры — загадка. Недавно вот играла бабушку, у меня была внучка. Я в полной растерянности: ну какая я бабушка? А мо­жет, со стороны это уже очевидно, просто я это в зеркале еще не считала?

ПОЛИНА: А мне без 20 минут пятнадцать. Я родилась на 20 минут позже.

Текст: Юлия Машнич

Фото: Абдулл Артуев

Креативный директор: Ксения Гощицкая

Стиль: Хабиб Сулейманов

Продюсер: Дарья Венгерская

Ретушь: Анастасия Суворова

Свет: Денис Карпенков, Анастас Хананян, Максим Тиньков «Элей ассистанс»

Ассистенты продюсера: Светлана Малахова, София Тевелева

Ассистент стилиста: Елизавета Кондакова