В издательстве «Бомбора» выходит автобиография Леонида Каневского: сверхпопулярного советского актера, который спустя десятилетия стал знаковой фигурой для поклонников российского телевизионного тру-крайма всех возрастов. Собака.ru публикует отрывки из его воспоминаний, в которых Леонид Семенович рассказывает о детстве (с трагикомической историей про аппендицит), первых шагах в актерстве и роли в «Бриллиантовой руке», сделавшей его звездой (важную роль в ней играют брюки Юрия Никулина!).
Война глазами детей
Мое самое раннее детское воспоминание — вокзал: мы едем в эвакуацию. Мама впихивает меня в вагон поезда, а точнее, какой-то военный подхватывает меня и сует в окно вагона другому военному. Выехали всей семьей: мы с мамой и братом Шуркой, с бабушкой, дедушкой, тетей Софой и моими двоюродными. Оказались в Сталинске — ныне это город Новокузнецк, — где прожили до 1944 года. Это был крупный металлургический и промышленный центр Сибири.
<...> Хотя город был далеко от линии фронта, жизнь там текла по условиям военного времени: заводы работали круглосуточно, действовал строгий режим светомаскировки, чувствовался недостаток продуктов. Но бабушка ухитрилась посадить огород: разводила редиску, огурчики. Недалеко было ремесленное училище — пацаны оттуда приходили воровать наши овощи, а бабушка их гоняла. В какой-то момент папу перевели работать в Сталинград, и он вызвал нас туда. Жили мы в бараке, метров 50–60 в длину, вокруг — разруха. Земля покрыта слоем кирпичей и обломков, на сотни метров ни одного дома вокруг — так выглядел Сталинград 1944 года. Но нам, детям, эта реальность казалась обыденной, не помню, чтобы мы как-то особенно страдали.
Такие разные школы
До 1954 года в Советском Союзе действовала система раздельного обучения мальчиков и девочек. <...> Сегодня такой сексистский подход вряд ли заслужил бы одобрение, но тогда эта система продержалась больше десяти лет. Я пошел в школу в 1946 году. Определили меня в 147-ю мужскую: старое четырехэтажное здание над крутым спуском, ведущим к Бессарабке. Был я тогда упитанным неповоротливым пацаном в «бобочке» — короткой куртке, сшитой из разных кусков ткани.
<...> Когда я был классе в четвертом, произошел такой случай. В нашем доме часто бывали близкие друзья брата Шурика — Юра Шостак и Толя Дубинский. Как-то говорю при них: «Эх, как же неохота завтра в школу». Юра говорит: «Делов-то! Скажи, что болит правый бок. Когда на него станут нажимать, ты сразу: „Ойой-ой!“ Все напугаются — аппендицит! — и оставят тебя дома». Идея мне понравилась, я решил попробовать. Утром следующего дня начинаю рыдать: «Ой-ой-ой, болит!» — и показываю на правый бок. Мама нажимает, я взвываю: «Больно! Больно!!!» Меня действительно оставляют дома. Но я плохо знал своих родителей: мама тут же начинает обзванивать знакомых врачей, находит Александра Лазаревича Пхакадзе — лучшего хирурга, специалиста именно по аппендициту, и… я попадаю в больницу. Меня, здорового пацана, переодевают в казенную пижаму и везут на каталке в операционную.
Прекрасно помню свои ощущения: «Что за идиотизм? Почему? На самом деле я же совершенно здоров!» Но отступать было некуда, признаться я так и не решился. Положили меня на стол, прооперировали. Вырезали аппендикс — нормальный, не воспаленный. Никаким острым аппендицитом там, разумеется, и не пахло.
Хочу в артисты!
Когда мне было 11 лет, мы дружили с пареньком по имени Валера Литвинов. Гуляем как-то мы с ним мимо киевского клуба работников МГБ — Министерства госбезопасности. Он говорит: «В этом клубе — драмкружок, в который я хожу. Хочешь посмотреть?» — «Ну, давай». Увиденным я был совершенно очарован: немедленно возникло острое желание тоже кого-то изображать, произносить наизусть слова героев, репетировать. В кружок меня взяли сразу, не надо было «поступать» — это же была чистая самодеятельность. Дома выступил с заявлением: «Мама, папа, я буду артистом!» Родители отреагировали спокойно: пацану одиннадцать, сейчас он хочет стать артистом, потом решит быть пожарным, потом милиционером — не волнуемся, соглашаемся, все пройдет. Но, как известно, ничего не прошло. Я постепенно приучал их к мысли, что профессию выбрал раз и навсегда. Ну и приучил: после десятого класса мама сама повезла меня в Москву, и я поступил в Щукинское училище.
<...> Одна из первых моих ролей — чернокожий мальчик в спектакле «Белый ангел». Спасаясь от толпы расистов, мальчик хочет спрятаться в доме своих белых хозяев, но их дочка, которую он знал с раннего детства и даже однажды спас от ядовитой змеи, собирается выдать его преследователям. Смелому мальчику удается спастись, и, убегая, он кричит ей: «Ну, ты, белый ангел! Когда-нибудь тебя и таких, как ты, будут судить. Но не судом Линча, а справедливым судом. Как в Советском Союзе!» — я по сей день помню текст.
Бриллиантовая роль
В апреле 1968 года начались съемки знаменитой советской комедии режиссера Леонида Гайдая «Бриллиантовая рука». Ровно через год, наутро после всесоюзной премьеры 28 апреля 1969 года, я проснулся знаменитым — благодаря сцене, в которой играл контрабандиста. Раньше ведь фильм выходил на все киноэкраны страны одновременно, в один день — это называлось «всесоюзная премьера». Наутро я вышел на улицу и сразу понял, что такое слава: куда бы я ни шел, вслед мне неслось: «Черт побери!»
Сниматься в этой сцене я прилетел, по-моему, из Свердловска. Съемки шли в старинном районе Баку, куда теперь водят экскурсии. Место историческое: древняя крепость, шахский дворец, знаменитая Девичья башня. Но в наши дни экскурсоводы там прежде всего говорят: «Здесь снималась „Бриллиантовая рука“. Вот здесь ходил Миронов, здесь вот падал Никулин». В фильме есть сцена, где за героем Миронова бежит толпа мальчишек, и, когда я, приезжая в Баку уже в наши дни, бываю в этом районе, ко мне иногда подходят пожилые мужчины и говорят: «Это я, я — один из мальчишек!» — они до сих пор счастливы, что снялись тогда в массовке. Для той знаменитой сцены мне сшили костюм, но на примерке стало ясно, что он совершенно не годится. Спрашиваю Гайдая: «Леонид Иович, что будем делать?» — «Ну, прикиньте что-нибудь другое». Иду к костюмерам, ищем, примеряем. Майки, рубашки — все перепробовали, все не то. Выхожу к Гайдаю голый по пояс: «Не знаю, что делать». А он мне: «Стоп-стоп, а вот этот костюмчик кто тебе справил?» Говорю: «Этот?» — и показываю на свою волосатую грудь. — «Да». — «Я сам себе справил». — «Вот в нем и будешь сниматься». Так я и снялся, во всей своей красе.
Ключевой момент той же сцены — когда герой Юрия Никулина падает, поскользнувшись на арбузной корке. Потрясающий артист, к тому же цирковой, он почему-то никак не мог упасть как требуется: камера стояла на штативе неподвижно, и нужно было, чтобы задранная нога попала точно в кадр. Никулин пробует раз, другой, третий — не получается, и все тут. Время идет, Гайдай нервничает, мне через час-полтора надо в аэропорт — назавтра у меня был спектакль в Москве. Я набрался нахальства и говорю: «Можно попробовать?» Гайдай говорит: «Давай». Снимаю свои брюки, надеваю Юрины и с первого раза попадаю задранной ногой в кадр. Так что верхнюю часть тела в этой сцене играет Никулин, а нижнюю — я.
Сниматься с Никулиным было огромным удовольствием. Он совершенно необыкновенный человек: теплый, открытый, какой-то очень настоящий. А его любовь к анекдотам, умение их рассказывать — это что-то из ряда вон выходящее. Во время съемок мы жили в гостинице, и несколько раз он звонил мне в номер буквально среди ночи: «Лень, послушай, я вспомнил потрясающий анекдот». «Бриллиантовая рука» оказалась тем самым счастливым случаем, о котором я всегда твержу: надо быть к нему готовым, чтобы он работал на тебя всю жизнь. Маленький эпизод сделал меня известным артистом, а дальше эту известность надо было поддерживать уже и своим авторитетом, и другими ролями. Сцена с контрабандистами в «Бриллиантовой руке» оказалась судьбоносной, доказательством того, что один хорошо сыгранный эпизод может резко изменить твой актерский путь. В наши дни стать популярным легко: мелькнул в телевизионном сериальчике — и тебя уже все знают. А вот удерживать популярность десять, двадцать, сорок лет — такое мало кому удается.
16+
Комментарии (0)